Противоположный берег тонул во мраке, но впереди, где своды образовали собой некое подобие купола, по каменным стенам радостно плясали тысячи багровых, синих, карминовых и золотых отблесков. Габриэлю вспомнились погибшие звезды, вспомнилась россыпь обреченных искр — и поросший дикими травами курган, хотя здесь, глубоко под землей, вряд ли кого-то когда-то хоронили. По крайней мере, не таким образом.
…в центре очередного колоссального зала, расслабленно о чем-то рассказывая, лежал отчаянно некрасивый человек в потрепанной дорожной куртке и безнадежно грязных штанах. Застывшая под коленями кровь его, кажется, не смущала; впрочем, у него не было и реального собеседника, и он неизвестно что втолковывал самому себе.
Десятки тысяч огней носились по каменному полу и стенам — десятки тысяч разноцветных огней; они складывались в маленькие живые силуэты, размахивали руками, смеялись и переглядывались, они сталкивались между собой и возмущенно кричали, они хватали своих братьев и сестер за локти и спрашивали: ты куда? А можно ли мне с тобой? И они были не похожи на бесплотных духов, они были не похожи на творение колдунов, и вообще, пожалуй — не были похожи ни на одну знакомую Габриэлю вещь. В зале нельзя было и шагу ступить, не боясь кого-нибудь размазать по своей подошве, и рыцарь остановился, позволяя крохотным живым огням перепрыгивать носки его сапог или со счастливым визгом кататься на шнуровке, с обожанием косясь на якобы званого гостя.
Отчаянно некрасивый человек опомнился и с горем пополам сел, зажимая тонкими изящными пальцами рану в левом боку. В мутных синих глазах отразилась темная фигура девочки, и побелевшие от боли губы едва-едва дернулись в улыбке:
— Bekki?
— Лаэрта, — выдохнула Ребекка, опускаясь на колени перед ним, — что с вами? На вас кто-то напал?
— Bekki, — повторил человек. — Elta hetenlas nae more stelet.
На костяшках его изящных пальцев рубиновыми каплями собиралась кровь. И он был не то что бледным — белым, хотя сползать на каменный пол в обмороке явно не собирался.
— Bekki, — он покорно сел и позволил девочке обнять себя, — Neste eden soa la Morr nara klome-blare. Elta estelarre dlasta nae-sore.
Габриэлю суть разговора была так же понятна, как, например, кваканье лягушек в озере. Но черты его спутницы исказил такой ужас, что отнестись к нему с равнодушием рыцарь не сумел бы, даже если бы ему заплатили.
Она выпустила странного человека из объятий и бессмысленно коснулась его испачканной кровью ладони. Осторожно погладила, нахмурилась и уточнила:
— Но мы же во сне. Что, если вам все это приснилось?
Ее собеседник расстроенно качнул головой:
— Naer. Klesset sted, blarake-ssamar mie laerta.
Милрэт и Габриэль давно уже спали, когда юный император все-таки оторвал себя от кресла и вышел в коридор, напоследок начертив на стене у дверей защитную руну. Ясно, что старуха Доль запросто ее сломает, если захочет — но Эдлена заденет едва ощутимая волна отката, да и он вышел как раз во имя поиска своей названой матери, а не чтобы от нее сбежать.
Блуждающие огни висели над окнами и лестницами, над поворотами и над коврами — непоколебимые, словно солдаты, и невероятно послушные, хотя дар юноши не бунтовал и лишь размеренно тлел, как готовая к использованию искра. Эдлен был невозмутим и собран, его больше не тревожили никакие железные стрелки — как будто он, сильнейший мительнорский маг, не совладает с ними одним легким движением руки! — но уснуть, не убедившись в мирном поведении противника, он бы все равно не смог.
Он до последнего сомневался, что старуха Доль отыщется в своих личных апартаментах, но она была там. И она была не одна — ей отвечал надтреснутый, болезненно тихий голос, отвечал коротко и по сути, а еще с каким-то мерзким подобием восхищения — как заведомо проигравший.
— …Мы плыли на ежегодном харалатском корабле, и я ощущала, как там, внизу, под железным килем, со стоном рвутся установленные швы. Мительнора погибнет, уважаемый господин Венарта, и, помогая моему названому сыну, вы лишь ускоряете ее смерть. О, — старуха Доль помедлила, — нет. Разумеется, ее можно и вернуть. Но я должна была удостовериться, что если моему сыну захочется это сделать, он исчезнет.
Господин Венарта, подумал Эдлен.
И у него задрожали колени.
Ему все еще было семнадцать лет, и в нем осталось довольно много от ребенка. От ребенка, совершенно не способного противостоять своей матери, даже если воспоминания о ней сохранились абы как, даже если перегруженная книгами заклинаний память отказывалась выводить на поверхность необходимые Эдлену картины. А теперь он стоял, и там, за дверью, пополам с невыносимой болью цедил воздух вечно уставший храмовник, а седая старуха наблюдала за тем, как он умирает, безучастно и холодно.
Как за мусором.
