На кружевной скатерти все еще стояла початая винная бутылка. И целый набор закусок; до чего же забавно, что за полчаса до своей гибели старуха Доль в последний раз поужинала, и что ее ужин состоял не из вяленого мяса и несоленой каши, как там, на пустошах перед Лаэрной, а из вареных креветок и сладкого картофеля со сметаной.
В то время, как жители портовых деревень голодают, наши повара готовят самые лучшие доступные лакомства, подумал Эдлен. В портовых деревнях умирают маленькие дети, а мы пьем дорогое вино и балуемся ядами, добровольно избавляемся от своих близких и не хотим, ни за что не хотим решать важные вопросы в обход убийства…
Юный император медленно опустился на подлокотник чужого кресла.
На подлокотник кресла Венарты.
— Эдлен? — окликнула его старуха. — Ты меня слышишь?
Он глубоко вдохнул запах ритуальных трав.
— Значит, под килем «Крылатого» рвались установленные швы? Значит, я — такая большая тяжесть, что под моим весом этот нелепый мир ломается, что его каркас не в состоянии меня выдержать? И поэтому вы, — он по-прежнему смотрел на храмовника, только на храмовника, и в его голосе отчаянно звенела такая нежность, что старуха не могла нормально дышать. — Поэтому вы пытались меня убить, поэтому вы ударили меня ножом, поэтому вы держали меня взаперти с момента моего рождения?
— Нет, — всхлипнула она. — Вовсе не с этого момента.
— Стилизованное солнце, — бормотал юноша. — Бесконечная магия. Десятки раз, — он беспомощно закрылся ладонями, — я пытался перенести в эту проклятую цитадель хотя бы одного журавля, хотя бы журавля, но все они были мертвыми, их безжалостно убивало мое заклятие. Десятки раз я пытался научиться пользоваться вестниками, но бумагу разрывало на куски, и мое послание сгорало. А Габриэль, — его синие глаза были едва-едва различимы из-под пальцев, — умер бы, если бы вы не вмешались в нарисованную мной схему и не исправили бы основные потоки. Вы нарочно, — голос Эдлена сорвался, — сделали так, чтобы моя магия была искаженной. Чтобы я ни о чем не догадался. Чтобы я не заподозрил, какая она… страшная. Почему?
Старуха подалась ему навстречу всем своим телом, как если бы мечтала обнять.
— Потому что я люблю тебя, — тихо ответила она. — Потому что мне плевать на Создателя. Потому что я хочу быть гостем на твоем восемнадцатом дне рождения, и быть гостем на девятнадцатом, и на двадцатом… и на девяностом. Я хочу, чтобы ты состарился, как все нормальные люди — или чтобы ты просто жил, как можно дольше, как можно счастливее, чтобы ты жил со мной и до самого конца… — она запнулась, но тут же успокоилась и лишь виновато опустила голову: — Улыбался.
Он улыбнулся. Натянуто и криво.
— Поэтому вы убили Венарту?
Она беспомощно скривилась — и не отозвалась.
— Я не помню, — признался юноша, — как и почему вы ушли, когда я был ребенком. Я почти не помню, какие у нас с вами были отношения. Но Венарта, — он медленно опустил руки, и старуху Доль поразило, как сильно изменились его черты за эти несколько минут, — для меня был самым дорогим человеком в этой проклятой цитадели. В этой, — он перевел на свою названую мать мерцающий синий взгляд, — проклятой цитадели с постоянно запертыми окнами, в цитадели, куда я с горем пополам занес эту вот луну, и получается, что я украл ее у живого мира. Не у каких-нибудь соседей, чья цитадель способна быть чем угодно, в том числе и полем боя, а у россыпи живых континентов, у десятков тысяч людей и… созданий, которые на них похожи. И знаете, почему?
Старуха молчала. Украденная луна, сплюснутая до таких безобидных и трогательных размеров, что возникало желание поймать и сентиментально прижать ее к груди, равнодушно вертелась под сводами потолка.
— Потому что я вам верил, — тихо пояснил император. — Несмотря ни на что. А в итоге…
Вы напали на Габриэля. Вы убили Венарту. Вы показали, что для вас не имеет ни малейшего значения то, что я считаю невероятно ценным.
— Я надеялась, — так же тихо сказала бывшая карадоррская колдунья, — что сумею тебя спасти. Я все сделала… ради твоего спасения.
Стилизованное солнце робкими выцветшими линиями проступало под его кожей.
Слезы катились по его щекам солеными блестящими ручейками. Синие глаза, укрытые тенью рыжеватых ресниц, были полны отчаяния — пополам со страхом и отвращением.
— Вы… — шепотом произнес Эдлен. — Вы…
— Нет же, — бормотала старуха. — Нет же, перестань, послушай… послушай меня, маленький, пожалуйста, не надо смотреть на меня так. Все, что я совершила, я совершила…
По указательному пальцу его левой руки — обугленному почерневшему пальцу — на пол соскользнула первая капля меди.
— …ради тебя, — закончила Доль, сжимая воротник своего платья так, будто он ей невыносимо давил.
— Вы… — как заведенный, повторял юноша, а потом дернулся — и неожиданно закричал: — Ты… да что ты мне оставила, кроме шрамов?!
