Габриэль что-то говорил, тихо и проникновенно, призывая девочку успокоиться — но она стояла, не способная пошевелиться, и перебирала в памяти полустертые наборы цветных картинок. Однажды весной, перед тем, как переехать в деревянную цитадель, она азартно сбивала длинные лезвия сосулек с крыши своего дома, и Венарта молча сидел у окна, а на кровати лежала его молодая хрупкая супруга. Очень слабая, сказала себе Милрэт, но бесконечно добрая и нежная. Если долго о ней думать, сквозь холод, почему-то гуляющий по здешним коридорам и лестницам, настойчиво пробивается до боли знакомый образ — две тонкие ладони, тепло израненных пальцев, неуверенная улыбка на вечно искусанных губах. Милрэт, маленькая, все хорошо? Расскажи мне о том, как ты провела сегодняшний день. Тебя никто не обижал? Ты доказала нашему соседу, что гадкую кашу, которую он готовит для своей собаки, воруешь не ты, а его же собственный кот?
Эти две тонкие ладони всегда искали укрытия в ладонях Венарты. И он укрывал их, целовал крохотные костяшки, обтянутые лопнувшей кожей — не боясь ни испачкаться, ни тем более заразиться.
Она думала, что мама уснула. И ничем не помогла своему отцу, а он, терзаемый отчаянием и виной, не посмел попросить ее о помощи.
Змеиный алтарь, человек в ритуальных черных одеждах. Багровые линии на скулах, так похожие на клыки. Немного усталая, но бесконечно добрая улыбка — такая же, как у мамы: да, Милрэт? Что случилось? Эдлен отобрал у тебя шахматного коня? Так вот же он, твой конь, посмотри — оживший, скачет по столешнице и забавно бьет серебряными подковами по кувшину с водой. Мол, хозяйка, меня жажда мучает…
Кажется, она покорно шла за Габриэлем в упомянутый гвардейцем рабочий кабинет. Кажется, Габриэль держал ее за руку, словно слепую — или словно глупого четырехлетнего ребенка; она не оказала никакого сопротивления. Ей было просто не до того.
Она хмурилась и не замечала, как слезы катятся по ее щекам и падают — на воротник фиалкового платья, на пышные рукава и на пол. Она хмурилась, и все это время где-то на рубеже ее сознания настойчиво билось что-то еще — но что именно, у нее все никак не получалось понять. Размытые переменчивые детали, тихий обреченный голос, жутковатое шипение в ушах, мерцающая звездная россыпь.
Она споткнулась и остановилась.
Слово «звезды» почему-то больно ее царапнуло, и она попросила бывшего рыцаря дать ей пару минут на… дать ей пару минут. Он помялся рядом, расстроенный, выведенный из равновесия не меньше, чем его спутница — но потом все-таки ушел.
Нет, возразила себе девочка, все было не так. Шипение раздавалось не в ушах — шипение раздавалось в потрепанных динамиках, под герметичными креплениями шлема, и сквозь него пробивалось недовольное: «Эй, Милрэт, прием!»
…Габриэль постучал, и ему тут же приглушенно ответили «Заходи». Синяя огненная медуза погладила его щупальцами по шее, но жара от ее касания рыцарь не ощутил.
Эдлен сидел, с равнодушием куклы изучая какие-то бумаги. Измученные синие глаза отразили непреклонный силуэт незваного гостя; Эдлен попытался на нем сосредоточиться, но результаты были неважные, Габриэль то и дело «плыл», а комната вокруг него подергивалась рябью, как задетая восточными ветрами вода.
— Доброй ночи, мой господин, — поклонился рыцарь.
Юный император отодвинул от себя свиток — невыносимо дрожащей правой рукой.
— Я думал, что бороться мы будем вместе, — помедлив, произнес Габриэль. — Я думал, что вы рассчитываете на своих друзей. На меня и на Милрэт. Но вы запираете нас в библиотеке, запираете, как смешных декоративных синичек, и, просыпаясь, мы выясняем, что вы решили разобраться в одиночку. Что господин Венарта… — он опустил голову, — умер, а в личные апартаменты госпожи Доль нам запрещено заходить.
Мы знакомы не больше недели, сонно подумал юноша. Какие, к Великой Змее, друзья — ты ничего не знаешь обо мне, а я ничего не знаю о тебе, мы стоим по разные стороны колоссальной ледяной стены.
Неуклюжий упрямый кот.
«Получается, для Вашего императорского Величества я бесполезен? И никак не могу вернуть вам долг?»
Он рассеянно улыбнулся, как если бы ему неожиданно принесли по-настоящему хорошую новость.
— Извини, Габриэль, — голос у юного императора безнадежно сел, то срываясь на хрипы, то исчезая вовсе — так, что последние слоги пришлось едва ли не читать по воспаленным, покрытым багровыми трещинками губам.
Рыцарь опустился на краешек неудобного кресла, предназначенного для советников и послов. Помедлил, перебирая в уме разные варианты вопроса, и неуверенно уточнил:
— Как она это сделала?
Спрашивать, о чем речь, не имело смысла. Улыбка Эдлена стала кривой усмешкой — так, что трещинки на его губах тут же покрылись мелкими солоноватыми каплями, смутно блестящими в отсвете огненных медуз:
— Она его отравила.
========== Глава двадцать четвертая, в которой Габриэль хочет остаться ==========
