Он сидел на диване в отведенных ему апартаментах, и мысли ворочались под костями его черепа, как тяжелые каменные валуны. Сталкиваясь и разлетаясь на кусочки с таким грохотом, что в реальности по его вине можно было оглохнуть.
А потом эльфийский караульный виновато поскребся в дверь:
— Ваше Величество, я очень сожалею, но к вам посетитель. Клянусь, мы всеми силами старались его задержать, но это не помогло, он по-прежнему настаивает, что вы лучшие друзья и что он сожжет всю нашу проклятую цитадель к чертовой матери, если мы его не впустим.
— Вот именно! — мелодично, хотя и зло, подтвердил «посетитель». — Немедленно открывай, у меня к Уильяму срочное дело!
Его интонация болью отозвалась у юноши в груди.
— Пускай заходит, — скомандовал Уильям, даже не пытаясь выпрямиться и отодрать себя от подушек.
Он тонул в них, как в океане, и чувствовал такую слабость, как если бы страшно заболел и готовился быть сожженным. Он и заподозрить не мог, что поездка в лабораторию — нет, поездка на песчаное побережье, к одинокому деревянному пирсу и «Крылатому» — так его подкосит.
Высокий человек с растрепанными волосами цвета выгоревшего на солнце песка ворвался в комнату, и все проблемы Уильяма с позором улетели в туман — потому что на этом человеке вместо одежды были какие-то лохмотья, словно бы его хорошенько потрепали веками голодавшие упыри.
— Добрый вечер, Эс, — тем не менее, вежливо произнес юноша. — Я по тебе соскучился.
Незваный гость виновато потупился:
— Извини.
У него явно была какая-то важная информация, но, помедлив, он отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, и опустился в глубокое соседнее кресло. Попробовал иронично улыбнуться, но результаты не обманули бы и самого наивного человека на земле.
— Что это на тебе? — спросил Уильям, понятия не имея, как себя вести.
— Ну, — Эс без особого интереса покосился на свои голые колени, — около недели назад это, кажется, были штаны. А потом с ними произошло непоправимое.
Юноша тихо рассмеялся.
— Я действительно по тебе соскучился. Ты мне веришь?
Эс молча поежился, тем самым признавая, что нет.
«Shalette mie na Lere» была его проклятием, его болезнью — и она расползалась по всем обитаемым континентам и архипелагам, абсолютно безучастная к судьбе своего персонажа. Любой, кто читал ее, неизбежно отворачивался от крылатого существа, чьи плечи когда-то волочили на себе мир.
Он не помнил, куда пропал вес неба, океана и живой земли. Не помнил, что был вторым Создателем, и не помнил, как однажды едва не сошел с ума, обнаружив на плече господина Твика одинокую белую песчинку.
— Ты, — тихо сказал Уильям, — Эс. Бывший хозяин замка Льяно. Поровну человек и дракон. И для меня, — он посмотрел на своего собеседника очень гордо, — ты останешься им, как ни вывернись. Если бы к тебе явился некий господин Эрвет и заявил, что с этих пор ты ни за что не должен меня ценить, ты бы его послушал? Ты бы его послушал, если бы он заявил, что я опасен, что со мной лучше не разговаривать, что меня надо утопить в море и не указать места, где я захлебнулся и дотянулся до его холодного дна?
— Нет, — неохотно отозвался Эс. — Я бы не послушал. И я прекрасно понимаю твою аналогию, но…
— Ты, — перебил его Уильям, — мой дорогой отец. И мой друг. Мне этого достаточно.
Он с горем пополам оттолкнулся от диванных подушек и протянул Эсу тонкую ладонь. Крылатый звероящер коснулся ее кончиками пальцев, еле-еле и с явным колебанием; Уильям поймал его за покрытую царапинами кисть и крепко сжал.
— Не бросай меня больше, — все так же тихо попросил он. — Ты боялся, я не дурак и догадываюсь об этом. Ты боялся, что я тебя не приму. А я боялся, что это насовсем, что ты не вернешься, что я… уже не увижу у тебя на голове тыкву, не различу, как ты сдавленно болтаешь о добрых феях и волшебных палочках, что не выпью с тобой ни единого бокала вина. Для меня ты, — он тоже попробовал хоть как-нибудь улыбнуться, — особенный, и особенный не потому, что на твоей спине чернеет подвижная карта мира. Ты особенный потому, что тебя зовут Эс, и что у тебя дурацкие шутки, и что в башне Кано все еще орет и надеется выломать прутья золотой клетки пойманный тобой марахат, и вообще… потому, что ты есть, что сейчас ты сидишь передо мной, и я могу видеть каждую ссадину на твоем лице. А насчет твоего прошлого…
Эс как-то нехорошо, как-то болезненно сощурился — и его рука наконец-то перестала быть безразличной.
— Я разве что капельку… немножко, — глупо запнулся Уильям, но тут же одернул себя и закончил: — Рад, что не я один помню о живом Карадорре.
У него были ясные серые глаза.
Ясные серые.
Не голубые.
Эс поднялся, порывисто шагнул к дивану и сгреб юношу в объятия.
