Где-то за пределами эльфийской цитадели покачивались на каменных стеблях янтарные с блеклой карминовой каймой цветы. Где-то за пределами эльфийской цитадели они сталкивались между собой, и хрупкие беспокойные лепестки радостно — или грустно — звенели, порождая то смех, то плач. Колоссальная невидимая сеть уснувшего радиуса лежала под эльфийскими башнями, но Эс всего лишь о ней догадывался, а его названый ребенок — улавливал ее рефлекторно, как частицу своего тела.
Различить ее был в состоянии только Шель. Только последний мужчина в семье Эрветов, и он сидел у далекого песчаного берега, наблюдая, как беспечные каменные ростки любопытно выглядывают из-под зимнего снега.
— Эдамастра, — горестно прошептал бывший хозяин замка Льяно, — погибла по моей вине. Погибла не потому, что Язу хотел величия, а потому, что я, убегая, пожелал ей к чертовой матери сгореть. Подземная огненная река добралась до нее случайно, как бы отзываясь на это мое пожелание — потому что я Создатель, Уильям, я второй Создатель, я тот, из кого состоит исчезнувшее небо, из кого состоит деревянная мительнорская цитадель, и пол под ногами юного императора, и запертые окна, и площадь, и… пожалуйста, прости меня. Пожалуйста, пожалей меня, пожалуйста, сдержи свое слово и останься, умоляю тебя — останься со мной, не выбрасывай меня, не выгоняй меня, я… Уильям, это я убил Карадорр, это из-за меня белый храм на острове занесло метелью, это по моей вине Лаур едва не замерз под лодкой на берегу империи Ханта Саэ, это из-за меня Лойд…
— Уснула? — мягко отозвался юноша. И нежно погладил крылатого звероящера по растрепанным волосам. — Нет. Она уснула, потому что Гончий по имени Талер Хвет все-таки сумел до нее дотронуться. Все-таки сумел ее выдернуть — и спасти, потому что иначе она бы уничтожила сама себя.
Стало тихо. Блестящая соль катилась по загоревшим щекам бывшего хозяина замка Льяно, а ресницы Уильяма были абсолютно сухими, как если бы его нельзя было ничем задеть.
Чертово колесо уходило в темноту орбиты. У кодовой панели безнадежно горела надпись: «ПРИСТЕГНИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, РЕМНИ».
Железные волки вынудили команду «Asphodelus-а» рассыпаться по тропическому лесу, и отважная беловолосая девочка закрыла собой измотанного полковника. Наглого и противного, но если Талер сказал, что надо спасать людей, то из этого правила не стоит вычеркивать даже такую неприятную личность.
Капитан Хвет застыл по колено в морской воде, и вокруг него билось размеренное дыхание прибоя.
— Он очень ее любил, — пробормотал Эс, чувствуя, как под его ключицами все как будто бы трескается и рвется.
— Очень, — согласился Уильям.
========== Глава двадцать третья, в которой Эдлен много улыбается ==========
Ребекка и Габриэль попрощались под розовой робинией — обменялись деловитым рукопожатием и уже почти разошлись, когда маленькая рыжая девочка обернулась и окликнула:
— Эй?
Рыцарь остановился.
Она подошла к нему и несколько виновато поймала за рукав, сжала белыми, как снег, пальцами его манжету.
— Пообещай мне, — в ее голосе впервые не было никаких эмоций, как будто она спрятала их нарочно, — что если ты вернешься, ты обязательно меня найдешь. Я хочу посмотреть на тебя… настоящего. Хочу до тебя дотронуться. Хочу снова пройтись по руинам Шакса, хочу увидеть Сельму, хочу убедиться, что слухи о памятной стеле — это не выдумка и не бред. Пообещай мне, пожалуйста, Габриэль.
Он покладисто кивнул:
— Обещаю.
Пальцы девочки дрогнули и разжались.
— Габриэль, — повторила она, — там, в подземелье… ты ведь слышал, что сказал господин Лаур? «У нашего Мора лопнула изнанка. Я ничего не смог изменить». Это значит, что мы, наверное, погибнем. Я не знаю, сколько у нас времени, могут пройти века, а могут какие-то жалкие часы, но… я и не пошутила. Пока Мор еще не утонул в океане, пока соленые волны еще не стали непроницаемой темнотой… доберись до меня, пожалуйста. Умоляю тебя, выполни мою просьбу и доберись.
Он открыл было рот, чтобы уточнить, как именно должен добраться до Брима и примыкающих к нему поселений за «жалкие часы», но девочка уже пропала. Лишь сабернийская робиния горестно покачивалась на ветру, вместо пожелтевших к осени листьев как будто роняя слезы.
Габриэль ожидал, что проснется в одной из комнат чужой деревянной цитадели — кажется, он уснул в библиотеке, на одном диване с Милрэт, и она забавно шутила о грядущем гневе своего отца, — но сон отказался исчезать и продолжился, равнодушно ломая установленные Ребеккой грани.
Млар с ужасно развороченной раной в боку наклонился над лесной поляной, где сквозь белую корку наста вытягивались и распахивали бутоны тысячи янтарных соцветий. Окровавленные повязки съехали так, что из-за них, по идее, семнадцатилетний рыцарь оказался едва ли не слепым — и, тем не менее, уверенно погладил карминовую кайму по внешнему краю звенящего лепестка.
— Смерть, — мягко произнес он, — милостива.
