Что было потом, он понятия не имел. Стало ужасно больно, испуганно умчались в коридор синие блуждающие огни, а свечи словно бы задул кто-то незваный, кто-то непрошенный; потом раздалось противное чавканье, как если бы волк захлебывался пойманным на охоте зайцем, и…
Он понял, что сидит за креслом, на пушистом дорогом ковре, и зажимает правое ухо рукавом. И что было бы замечательно зажать левое, чтобы до него перестали добираться чужие стоны и хрипы — но у юного императора отныне всего лишь одна рука, а вторая обугленным остовом выглядывает из-под манжеты.
Он — был — в море. И его захлестывали тяжелые пенистые валы.
Магия, почти уснувшая после заклятия переноса, после того, как звездное покрывало нависло над мительнорскими дорогами, после того, как в деревянной цитадели оказался ошарашенный Габриэль, возвращалась на свое место. Беспощадная и гораздо более мощная, чем была, потому что…
Раскаленное медное озеро остывало на деревянном полу — нет, в деревянном полу, и Эдлену было немного жаль слуг, которым спустя час, или два, или неделю, придется возиться и восстанавливать хрупкое покрытие.
В кресле напротив мужчины с ритуальными рисунками на побелевших скулах сидел кошмарно изувеченный труп.
— Уже лучше, — похвалил себя юный император, с горем пополам поднимаясь.
И был прав.
Существо, проглотившее добрую половину чужой плоти, благодарно оскалилось у границы его сознания.
Он уходил, пошатываясь и стараясь не удаляться от крепкой деревянной стены, потому что иначе его неудержимо клонило к обжигающе холодному полу. Левая рука распускалась багровыми цветами ран, и эти раны почему-то были недоступны высшему исцелению — зато по ним бежали синие огненные всполохи, отрезая боль, как несущественную деталь.
Прошло около двух столетий с тех пор, как старуха вела его через Фонтанную площадь — и как он подобрал яблоко, потерянное кем-то яблоко, а она угрюмо доказывала, что это плохой поступок. Прошло около двух столетий с тех пор, как в десяти шагах от нее неожиданно остановился человек с мутноватыми серыми глазами и крупицами веснушек на переносице и щеках — а она заметила, что за ее разборками с Эдленом следят, и немедленно обернулась.
«А-а-а-а, мой дорогой, мой талантливый мальчик! Ты еще помнишь старенькую Доль?»
Эдлен согнулся пополам, и его вырвало.
«Ты умирал у красивой девочки на руках, и красивая девочка была готова заплатить чем угодно, лишь бы я отобрала тебя у смерти. Видишь, какая чудесная цена?»
Пламя поселилось у него под выступающими ребрами, воздуха не хватало, и он сполз на первую ступеньку лестницы, умоляя Великую Змею, чтобы она позволила ему вдохнуть.
«Эдлен, будь любезен выпрямиться, когда тебя оценивает старший брат!»
Прошло около двух столетий.
А он все еще был юношей.
Там, на Фонтанной площади, разбился черный камень с тонкими бирюзовыми прожилками. И человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл над его осколками, вроде бы не выражая ни единой живой эмоции — и предоставляя старухе Доль великолепный шанс покинуть шумную карадоррскую империю.
Человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл, как оловянный солдатик. Оловянный солдатик, настаивал на этой мысли Эдлен. Стойкий и бесконечно отважный, такой, что все его враги шарахаются, едва различив рядом вооруженную мечом фигурку.
Правда, у лорда Сколота вместо меча был составной лук.
Боль отступила, напоследок гадостно зацепив локоть. Юный император напряженно думал — и чем дольше он этим занимался, тем бледнее становилось его лицо.
Мительнора оторвана от общего полотна мира, и ее все больше охватывает голод. Эдлен, конечно, отправил телеги с продовольствием в отдаленные деревни, но вряд ли это поможет людям дотянуть до весны — а чтобы дотянуть до весны, необходимо связаться с ближайшими соседями, в идеале — с Харалатом, потому что расстояние между его Западными Вратами и мительнорским Аль-Ноэром ничтожно.
В свою очередь, чтобы попросить о помощи Харалат, необходимо вернуть Мительнору на общее мировое полотно. А чтобы вернуть Мительнору на полотно, необходимо избавиться от эпицентра.
Планы складывались в его голове так ловко и так ясно, будто были фрагментами одной и той же испорченной картины, а он бережно ее восстанавливал, то и дело обмакивая кисточку в воду. Сначала — поговорить с генералами и советниками, составить официальные документы, заверить их печатью и подписью. Потом — отправить Габриэля домой, на Этвизу; скорректировать основной ритуальный рисунок, чтобы рыцарь точно не пострадал.
А потом…
Слово «ритуальный» зазвенело радостным колокольчиком — и Эдлену показалось, что уверенный мужчина в черных одеждах коснулся его рыжеватых волос, чтобы покровительственно их потрепать.
Он горько улыбнулся — и где-то на грани обморока шепнул:
— Добрый вечер, Венарта…
