Из рабочего кабинета Эдлен вышел уставший и едва способный держаться на ногах — если бы не Габриэль, он бы вряд ли дошел до своих личных апартаментов. Юный император оправдывался тем, что беседы с генералами и послами невыносимо скучные, что советники полные дураки, что он голодный и ужасно хочет пить; на самом деле у него так болела поврежденная рука, что хотелось шлепнуться на пол и расплакаться в манере четырехлетней Милрэт.
Нынешняя Милрэт сидела в трапезной, то ли ожидая своих друзей, то ли просто не видя смысла идти спать. Она бы все равно не уснула; настойчивый сумасшедший треск повторялся и множился в ее голове, ей чудились корабли, способные летать по изнанке неба, далекие шарики планет и орбитальные станции. Ей чудились люди, закованные в скафандры, ей чудился экран маленького планшета и сенсорная панель у входа, и еще — отец, не Венарта, а какой-то незнакомый мужчина с темной бородой и вечно смеющимися карими глазами.
Она не знала, что происходит. Она не была Взывающей и не была Гончей, и память ее предшественников обошла девочку стороной, как будто насмехаясь над ее слабостями: ну как, милая, тебе страшно? Это здорово. Таким, как ты, поначалу и должно быть страшно.
Эдлен косился на нее с тихим ужасом, но пока что не вмешивался. Пока что было рано вмешиваться — да и он, занятый переговорами и целой россыпью документов, не сумел бы произвести на девочку необходимого впечатления.
Поужинали в молчании; Милрэт, не возражая, съела огромный горячий бутерброд и запила водой, а потом перед ней вроде бы ненавязчиво, но очень выразительно поставили полный кубок вина. Бывали случаи, когда отец позволял ей попробовать крепкий храмовый кагор, и девочка фыркнула, насмехаясь над наивной затеей своих друзей — а потом равнодушно отхлебнула, дернулась… и уткнулась головой в накрытую кружевами столешницу.
Спустя минуту до рыцаря донеслось ее сонное дыхание.
— Немножко магии? — невозмутимо предположил он, подхватывая Милрэт на руки.
— Немножко магии, — согласился юный император, с видимым трудом поднимаясь и делая первый неуверенный шаг.
Они устроили девочку на диване в личных комнатах Эдлена, и, помедлив, юноша попросил своего телохранителя остаться тоже. Оправдывался какими-то глупостями, виновато улыбался, переступал с ноги на ногу и клялся, что его преследуют кошмары, и что если он проснется в полном одиночестве — Милрэт упрямая, ближе к рассвету она выберется из-под теплого одеяла и гордо удалится в башню, — он будет горько и отчаянно плакать. Габриэль посмотрел на него, как на глупого ребенка, но все же кивнул — и с ногами залез в уютное кожаное кресло, накинув на плечи куртку.
— Что у вас с рукой? — негромко уточнил он, когда юный император улегся на правый бок и неловко потянулся за пледом.
Эдлен замер. На долю секунды, но рыцарь успел заметить его острое сожаление о плохо разыгранном спектакле и о догадливости пока что бесполезного телохранителя.
— Как ты понял?
— Господин император, — укоризненно произнес Габриэль, — кого, я прошу прощения, вы пытаетесь обмануть? Оказавшись в этой цитадели, я наблюдал за вами с большим интересом, потому что на Тринне я ни разу не видел мага, способного украсть небо — и потому что я не понимал, какого Дьявола вы называете своей матерью, извините, угасающую старуху. И было бы сложно, я снова прошу прощения, не заметить, что вы — левша. Я еще удивлялся, как странно вы удерживаете перо, как странно вы пользуетесь вилкой — но никто вас не одергивал, и я подумал, что с моей стороны будет некрасиво обратить на это лишнее внимание. Кстати, — он посмотрел на Эдлена из-под полуопущенных век, — мой интерес никуда не делся. Почему так?
Юный император натянуто улыбнулся:
— Я не помню.
Изредка ему рассказывали, что «угасающая старуха» сидела не со своим сыном с утра и до позднего вечера, чтобы научить его разбираться в буквах. Что он забавно листал пожелтевшие страницы и водил указательным пальцем по выбитым в бумаге словам, беззвучно шевелил губами и часто оборачивался, чтобы уточнить: мама, а что это за символ? Мама, а как его правильно читать? И старуха Доль, терпеливо объясняя, гладила его по тогда еще коротким светлым волосам, перебирая блеклые почти белые — и вызывающие рыжеватые пряди.
Но никто не рассказывал, что она учила его окунать перо в золотую чернильницу, что она подсказывала ему, как надо поднимать со стола серебряную ложку и ловить ею пингвинье мясо, утонувшее в картофельном супе. Никто не рассказывал — и он подумал, что, наверное, оказался в деревянной цитадели уже таким, что уже таким рисовал неуклюжие силуэты журавлей на дорогом пергаменте и смеялся: погляди, мама, они танцуют…
