В полдень притихшую деревянную цитадель сотрясла очередная сумасшедшая новость. К счастью, на этот раз никто не умер и никого не надо было хоронить, и все-таки работы у слуг ощутимо прибавилось — потому что юный император пожелал перенести праздник по случаю своего дня рождения на следующий вечер.
Основные ярусы тут же бросились украшать, целая компания девушек в одинаково строгих серых платьях вооружилась легкими раскладными лестницами и гирляндами, чтобы повесить их над картинами и над все еще запертыми окнами. Юный император объявил, что под конец неожиданного праздника ставни будут распахнуты, а вместе с ними будут распахнуты и основные двери — и все горожане получат право наконец-то увидеть столичную цитадель изнутри.
На него с большим сомнением поглядывали «полные дураки» — советники. Они помнили, каковы цели юноши, и не понимали, зачем ему понадобилось устраивать всеобщее пиршество, тем более — после почти одновременной гибели госпожи Доль и господина Венарты. Но Эдлен, бегая по цитадели вверх-вниз и раздавая приказы, выглядел таким сосредоточенным и таким по-детски счастливым, что возмущаться его поведением никто не посмел — а на всех, кто наблюдал за ним издали и недовольно морщился, с выражением «я-вас-к-чертовой-матери-в-порошок-сотру» на худом лице косился Габриэль.
Милрэт следовала по пятам за юным императором, потому что если раньше он казался ей вечным, то сейчас она сообразила, что он ужасно маленький, тощий, слабый и беззащитный. Разумеется, если не учитывать его дар — но зачем он вообще нужен, если в первую очередь не спасает, а вредит своему хозяину?!
Кстати, она вовсе не ушла, как Эдлен боялся, а пролежала на диване до завтрака, перебирая в памяти тысячи незнакомых образов. Ее Грань, ее связь все еще была непостоянной и неповоротливой, все еще была ненадежной и хрупкой, того и гляди сломается — но при этом настойчиво напоминала о каком-то Роне и какой-то Карле, о покинутой станции Red-16, о железных кораблях и воздушных фарватерах, а еще о далеких выстрелах и озерах крови.
На нее советники тоже поглядывали — нехорошо поглядывали, недоверчиво, некрасиво, оценивая дочь господина Венарты, как слишком дорогой для своего качества товар на весенней ярмарке. Но бумаги были подписаны, бумаги были собраны и заверены багровой печатью, и что-либо изменить уже ни у кого бы не получилось. Да и кому известно, говорил себе невысокий мужчина с темно-русыми волнистыми прядями, перевязанными лентой у затылка, и тремя серебряными кольцами на безымянном пальце левой руки, не окажется ли юный император в итоге прав — потому что до сих пор он зубами вырывал необходимые нам события, зубами вырывал необходимые нам действия, серьезно выслушивал, если надо — спорил и… Если по-настоящему зорко за ним следить — никогда не сдавался.
Именно этот человек был обязан поддержать Милрэт… в решающую секунду. Именно этот человек согласился ее поддерживать.
Во дворе стемнело, в кухонных помещениях стояла безумная жара, соблазнительные запахи витали по шестнадцати ярусам, щекоча нос даже самым невозмутимым их обитателям. Под сводами потолка, поворачивая тканевые цветы и узкие листья то более светлой, то более темной стороной, колебались десятки тысяч гирлянд.
К ночи настроение поднялось даже у Милрэт, и она рассмеялась какой-то нелепой шутке бывшего рыцаря, тем самым показывая, что целей, не упомянутых при «полных дураках» — советниках, генералах и послах, юный император достиг. Он рассеянно улыбнулся и предложил устроить поздние посиделки в его апартаментах.
Разумеется, до рассвета не уснул никто. Эдлен, Милрэт и Габриэль рассказывали друг другу страшилки, причем у рыцаря, многое повидавшего на своем веку, получалось просто великолепно; после одной особенно удачной истории девочка и юный император забились в угол и там содрогались, едва их увлекшийся приятель переходил на выразительный волчий вой. Потом Габриэль и Милрэт убедили Эдлена, что вообще-то сейчас зима, а зимой положено кататься на коньках по обледеневшим озерам; озер в цитадели не было, но юноша вырастил непрошибаемую ледяную корку на полу, и Милрэт, визжа от восторга, заскользила по ней к заколоченному балкону — заскользила босыми ногами, нисколько не беспокоясь о вероятных мозолях и царапинах.
А потом началось безумие.
Рыцарь окрестил себя капитаном пиратского корабля — и, как следует разогнавшись, прыгнул на невысокий диван. Дивану это не понравилось, и он поехал по внезапно обледеневшему полу к южной стене; Эдлен просто поскользнулся и грохнулся, вынудив целую стаю ледяных искорок взлететь и снова упасть, покрывая собой, как снежинками, его рыжеватые ресницы и брови. Черное змеиное тело, хрустально звеня, укатилось под императорскую кровать; Эдлен смеялся так, что едва не захлебнулся, хотя картина, в общем-то, была вполне рядовая.
