Он болтал босыми ногами в соленой океанской воде, а там, далеко внизу, на мутном песчаном дне загорались десятки молочно-розовых соцветий. Напоминающих только что вырванные из плоти кости.
А схожу ли я с ума, спрашивал себя мужчина. Или это — правильно, и где-то на Вьене живет взъерошенный беловолосый мальчишка, а где-то на Тринне — носитель совершенного кода, совершенное дитя, до определенной поры не способное понять, как тесно его судьба связана с двумя исчезнувшими на карадоррских пустошах?
Днем это проходило, и храмовник с облегчением пояснял дочери, что выйти из деревянной цитадели и устроить развеселый каток нельзя — это же столица, шумные забавы запрещены, да и местные дети, гордые своей родословной, наверняка откажутся иметь с ней дело. Девочка ругалась, кривилась и едва не плакала, а потом ее позвал Эдлен, и она тут же умчалась копаться в сундуке со старыми игрушками.
Игрушки были невероятные — деревянные куклы с мастерски нарисованными лицами, в шелковых, бархатных и парчовых платьях, оловянные солдатики, изящные статуэтки животных. Милрэт особенно понравился гладкий белый единорог, и в конце дня она утащила его с собой в западное крыло цитадели, где располагались ее личные комнаты.
Эдлен расставил целое войско на подоконнике. Подняв мечи, арбалеты, копья и луки, оловянные солдатики замерли по обе стороны от вымышленной границы, от места, где должны были сойтись две безжалостных армии. Но, вероятно, у юного императора не вызывала интереса их битва; он уселся, рискуя рухнуть и разбить нос о мраморные плиты пола, на спинку не менее старого, чем его сегодняшняя находка, кресла. И притих, и храмовник заключил, что ему надоело играть и что его заедает скука — а на самом деле, не отводя сверкающих синих глаз от черных силуэтов под запертыми ставнями, Эдлен буквально слышал, как с лязгом и звоном сталкиваются мечи, как тренькают — одна за другой — упругие тетивы, как умоляют о помощи раненые, а те, кого еще не задело, воинственно кричат — мол, мы не уступим, мы не сдадимся, мы не опустим руки…
— Это какая же цитадель, — не оборачиваясь, тихо произнес он, — должна быть, чтобы в ней поместилась армия? Я много читал о войнах, но как можно с кем-то воевать, если ты ограничен этими стенами, этими ярусами, которых всего шестнадцать?
Венарта ощутил себя сволочью. Распоследней, чтоб ее черти утащили в Ад, сволочью, которая очень хотела признаться юному императору, что его обманывают, что все это неправда, что за стенами — колоссальное количество полей, и дорог, и портов, и городов, но не могла, потому что у нее… перехватывало горло.
Чертова старуха, ожесточенно подумал он. Клянусь, ты однажды приедешь, ты однажды снова потянешься к своему ребенку — хотя твой ли он, если ему всего лишь девять с половиной лет, а ты — всего лишь дряхлая развалина? — а я встану у тебя на пути. Я не позволю и дальше ему врать, я заставлю тебя ответить, я заставлю тебя все объяснить…
— Венарта? — Эдлен все-таки обернулся. — Ты в порядке?
— Да, — рассеянно отозвался мужчина. — А насчет войн… да, они — сложная и довольно противная штука. По-моему, лучше не иметь такой цитадели, в которой они… поместятся.
Юный император забавно сдвинул золотисто-рыжие брови.
— Даже в целях защиты?
— Угу.
Потом произошел тот случай с кухаркой, и Эдлен так и не вышел из-за двери, удачно закрытой перед самым носом храмовника. До вечера ни одна живая душа не показывалась у его личных апартаментов, и на следующий день тоже — ни одна живая душа; разве что Милрэт, улизнув от расстроенного и, чего там греха таить, испуганного отца, умоляла своего друга плюнуть на все и не бросать ее в одиночестве. Какая мне разница, горячо убеждала мальчика она, что ты кого-то убил, если мне без тебя грустно? Какая мне разница, горячо убеждала мальчика она, что ты кого-то убил, если я тебя люблю?!
Она понятия не имела, что все это время Эдлен сидел в углу у кровати, массируя пальцами виски, и его мучило острое, невыносимое, почти вездесущее желание сделать так еще раз.
Ну давай, бормотало оно, ты ведь размазал по стене одну женщину, так почему бы не выйти и не размазать кого-нибудь еще, почему бы не измараться в крови по самые уши, почему бы не посмеяться, топчась по останкам чужого сломанного позвоночника? Это приятно, это здорово, и если ты согласишься, больше не будет никакой боли, никаких воспоминаний о матери, никакого железного корабля. Будешь ты сам — и деревянная цитадель, залитая багровыми лужами, нет — багровыми озерами; будешь ты сам — и голодная темнота у порога, и если ты не испугаешься, если ты ее все-таки минуешь, то за ней, там, снаружи…
Странное слово больно царапнуло по слуху. Что такое «снаружи», уточнил у самого себя мальчик — и, конечно, не получил ответа.
