Эдлен оторвался от какого-то жуткого старого свитка, исчерканного вьенскими рунами:
— Почему?
— Подойди, — гордо приказала девочка. — Я тебе на ушко скажу.
Юный император послушно подошел. К этой причуде своей подруги — постоянно что-то говорить на ушко — он уже привык, и, пожалуй, она ему нравилась.
— Потому что я буду некромантом, — страшным шепотом сообщила Милрэт. — Самым сильным повелителем кладбищ в истории, и передо мной упадут на колени все маги этого мира! Ну кроме тебя, конечно, — она милостиво улыбнулась. — Мы же друзья.
Правда, ближе к ночи от веселья храмовника и следа не осталось. Он помолился перед тем, как улечься на подушки и забыть о черных ритуальных одеждах, сладко зевнул… и с ним произошло, наверное, то же самое, что и тогда, у Змеиного Алтаря.
…на пирсах сидел взъерошенный беловолосый мальчишка с ядовито-зелеными сощуренными глазами. И прикидывал, не пора ли ему прыгнуть в зыбкое тело океана — чтобы захлебнуться его соленой водой.
— Это все вранье, — отчаянно бормотал он. — Они завидуют, а на самом деле у меня есть дар. И я буду некромантом, — его слова ударили по мужчине больнее, чем ударила бы случайная молния. — Я буду самым сильным повелителем кладбищ в истории!
Рядом с ним никого не было, и никто ему не ответил — кроме глуховатой песни прибоя и белых портовых чаек. На пушистых белых ресницах неожиданно заблестели слезы, и… Венарта очнулся, хватая ртом воздух и сжимая побледневшими пальцами воротник.
«Прими память», — прозвучало, кажется, отовсюду. — «Возьми прошлое».
И, словно бы эхом, соединилось в полное мольбы:
«И сохрани настоящее…»
А схожу ли я с ума, подумал мужчина. А безумие ли это? Или, может, я просто… как бы это описать… могу видеть немного больше, чем видят Милрэт, Его императорское Величество и жители Мительноры вообще?
Ему все еще не давало покоя озеро. Обледеневшее озеро, на берегу которого, порождая мелодичный звон, покачивались каменные цветы. Ему все еще не давал покоя храм, и девочка, уснувшая под метелью, и винтовая лестница, уводящая куда-то вниз. А бывало — редко, но он все равно боялся этого до полусмерти, — что ему чудилось некое подобие человека, обычного, нормального человека, запертого где-то глубоко под землей. Он, обреченный гнить в сырых тоннелях и пещерах, изредка поднимал тяжелую голову к пронизанному лезвиями кристаллов ненадежному потолку: если честно, я бы хотел, я бы страшно хотел снова посмотреть на небо. Хотя бы один раз…
«Прими», — настойчиво требовал кто-то, кого Венарта не знал. — «Ты — Взывающий, ты — последняя цепочка связи между островом и его детьми, рожденными вдали от частокола…»
А еще были горы. С верхушками, занесенными снегом, и серой изломанной линией перевала. И кто-то любовался ими, сидя у распахнутого окна — о Великая Змея, здесь, в деревянной цитадели, храмовник так соскучился по распахнутым окнам, что всей душой завидовал персонажу своих видений, — кто-то невысокий и хрупкий, весьма похожий на Эдлена, хотя, если приглядеться внимательнее — совсем не похожий. Примерно того же роста, с вежливой полуулыбкой на тонких розовых губах, но — всеми презираемый, всеми покинутый. Вроде бы наследник, вроде бы король, во всяком случае — спустя годы. Но — не окруженный заботой, как маленький подопечный Венарты, а — как будто нарочно ее лишенный.
Однажды, обещал себе этот мальчик — в густой тени различить его лицо было невозможно, как ни пытайся, — однажды все изменится. Мама поймет, что я — хороший и что на меня можно положиться, а папа выйдет из кухонь и погладит меня по щеке — я помню, я пока еще помню, что такое было, что он меня любил, что я не казался ему таким беспомощным, наивным и бесполезным, как сейчас.
Я пока еще помню.
Но пройдет месяц, а за ним следующий, и хотя снег на горных вершинах не растает, но в Талайну явится долгожданная весна. Зацветут абрикосы, потом — вишни, черешни и яблони, а я… забуду, и перестану поглядывать на него с обидой, перестану виновато мяться у его кресла. Я перестану волноваться о нем вовсе, потому что какой в этом смысл, если он обо мне — ни капли не волнуется?!
На пирсах сидел взъерошенный беловолосый мальчишка. И болтал босыми ногами в соленой океанской воде, сосредоточенно хмурясь какой-то своей идее. Пока лето, пока жара и пока спрос на торговлю не упал, пока жители городов закупают всякую дрянь с Адальтена и Харалата, есть шансы как следует заработать. Чтобы зимой жить не на кладбище, не в полуразрушенном чужом склепе — идея чудесная, соблазняет жутко, но костер не согревает в беспощадные декабрьские ночи, а повторно заболеть и мучиться аж до первой недели мая совсем не хочется, ему никогда не было так плохо, одиноко и страшно, как в те нескончаемые дни. Чтобы жить не на кладбище, а на постоялом дворе — или, если повезет, в каком-нибудь затерянном съемном домишке. С печью, набором одеял и с наглухо заколоченными ставнями — никакие ветра не заберутся в щели, никакие ветра его не потревожат.
