Мне надо успокоиться, говорил он себе. Несмотря ни на что, мне надо успокоиться, мне надо привести себя в некое подобие нормы. Я не помню, как она погибла — а значит, она погибла не совсем по моей вине; это все боль, засевшая под моими ключицами, внезапная и такая жуткая, что я удивляюсь, почему все еще жив. А что, немедленно предполагал он, если это и был единственный способ выжить — убить кого-то иного?
Но Венарта прав: нельзя так беспечно рассуждать о гибели человека. Неважно, кухарка или нет, но у нее были чувства, у нее были надежды, у нее, вполне возможно, были мечты. И вот — все потеряно, все разлито по коридору, по картинам и по изогнутому деревянному своду, и какой-то глупый ребенок в ужасе таращится на останки тела, будучи не в силах осознать, что вместе с ним уничтожил кое-что гораздо более ценное.
Но я убил ее не специально, повторял себе Эдлен. Если бы в ту секунду я был… ну, как будто самим собой — я бы ни за что ее не тронул, а если бы и тронул, то постарался бы исцелить. Я не знаю, думал он, не реагируя на просьбы Венарты и слезы его дочери, как это получилось — а из этого следует, что я… не знаю, кто я такой?
Был особенный день, и мама подарила мне кусочек мела, чтобы я нарисовал какие-то круги, звезды и руны.
Был особенный день, и мама привела меня в тронный зал, а там на мои волосы лег черный змеиный венец, и десятки людей выдохнули: «Да здравствует император!»
Я не знаю, почему я император. Я не знаю, почему я здесь живу, почему слуги так упорно мне подчиняются, почему генералы и послы так нуждаются в моих советах. Я — всего лишь ребенок, такой же, как Милрэт, и я не просил, чтобы мне дали эту магию, этот венец и эту деревянную цитадель.
Но…
По обе стороны от вымышленной границы отважно замирают стойкие оловянные солдатики. Чтобы драться, не смея сойти с линии фронта и подарить своему врагу победу.
Как и они, сказал себе Эдлен, я не могу опустить руки. Я не могу.
Я не имею права.
…он вышел из комнаты на рассвете, улыбнулся Венарте и вежливо извинился перед его дочерью. Мол, сам не понимаю, что это на меня нашло — но, клянусь, больше такого не повторится. И да, Милрэт, если ты хочешь, я с удовольствием поиграю с тобой в пятнашки.
Храмовник наблюдал за Эдленом как-то напряженно, а на любые фразы отвечал коротко, словно не испытывал желания с ним говорить. Юный император беспечно от него отмахнулся, погонял свою подругу по оружейному залу, принял восточного генерала с новостями о голоде и назревающем бунте в окраинных деревнях (то есть, разумеется, в окраинных цитаделях…), пообедал, взахлеб рассказывая очередной служанке о недавно прочитанной книге. Девушка смеялась и в нужные моменты изумленно таращила глаза, и тот ужас, который в них возник при виде маленького мальчика с черным змеиным телом на светлых волосах, пропал — чего Эдлен, по сути, и добивался, хотя ни Венарта, ни тем более Милрэт ни о чем не догадались.
Плохое настроение мужчины откочевало в дальние уголки разума уже поздним вечером. На его счастье, император не спал, а увлеченно что-то писал на тонком листе пергамента, роняя на столешницу капли дорогих чернил.
— Эдлен, — негромко обратился к мальчику он. — Скажи, ты правда ничего не помнишь?
Юный император поглядел на своего личного исповедника слегка растерянно. Потом нахмурился:
— Помню, как было жутко и… мокро.
Венарта тяжело вздохнул и сел на мягкий низенький пуф, явно не предназначенный для его роста. Теперь Эдлен косился на него сверху-вниз, и блуждающий огонек, пока что покорный и неподвижный, бросал на его черты блеклый синеватый свет.
— Если так, — помедлив, произнес мужчина, — то все хорошо. Потому что это было кошмарно, и если бы ты не платил поварам, слугам и караульным удвоенную ставку, то цитадель бы уже опустела. И пришлось бы искать новую команду идиотов, согласную работать в условиях смертельной опасности.
Мне, подумал юный император, больно, как если бы меня пригвоздили копьем к стене. Мне, подумал он, больно, как если бы арбалетчик нажал на спусковой крючок, а я был его мишенью. Мне больно тебе врать, мне больно видеть, как ты веришь, как ты с облегчением веришь, и тебе становится намного спокойнее, намного уютнее — вон, ты и сутулиться перестал, и начал посмеиваться, и все твое напряжение куда-то ушло. Венарта, мой первый и самый лучший друг, почти мой отец, почему ты настолько от меня зависишь? Почему ты меня оправдываешь — перед слугами и перед собой, почему ты не испытываешь ненависти ко мне, почему тебе не страшно, почему ты…
— Спасибо, — искренне поблагодарил Эдлен. — И прости. Я знаю, что виноват.
Мужчина поднялся и по-дружески потрепал чуть рыжеватые пряди на его затылке:
— Говорю же, все хорошо. Тебе не о чем беспокоиться.
Они жили так мирно и так, в общем-то, тихо, что если бы им заранее сообщили о приезде пожилой матери господина императора, они бы наверняка лишь радостно уточнили дату. Император целых два года находился под чужой опекой, а тут возвращается его родная мать, его единственный родной человек. Разве это может быть плохо?
Как выяснилось, может. Вполне.
