Он кусал нижнюю губу, пока она не лопнула под его зубами, пока во рту не стало тесно от соленой крови. Он кусал, не подозревая, что именно сейчас, будучи целиком во власти своих эмоций, невероятно походил на своего брата, на своего родного старшего брата, пропавшего неизвестно где.
Именно сейчас, хотя у этого старшего эмоций было так мало, что их почти никому не удавалось оценить.
Он осознавал, что где-то рядом находится Венарта. И пытается его утешить, но ему, Эдлену, маленькому владыке запертой деревянной цитадели, были не нужны эти утешения.
— Если есть твоя Великая Змея, — бормотал он, — то какого черта она допускает такие вещи?!
========== Глава одиннадцатая, в которой Габриэль много чего слышит и много чего чует ==========
— Значит, оруженосец? — уточнил юный император, изучая своего собеседника с явным недоумением. Над его плечом висела маленькая луна, а над его головой, под изогнутыми сводами потолка — целая россыпь невыносимо ярких, по мнению Габриэля, звезд. — Но это глупо. Я не пользуюсь обычным оружием. В отличие от Венарты, у меня даже не меча.
Рыцарь помедлил.
— То есть вы пользуетесь только магией?
— Точно. У меня ее много, хватит на любой случай.
В темно-зеленых глазах Габриэля возникло нечто, весьма похожее на тоску.
— Получается, для Вашего императорского Величества я бесполезен? И никак не могу вернуть вам долг?
Эдлен поймал голубоватый огонек ладонями и погладил, как домашнего любимца. Луна затрепетала, и все ее кратеры слились в одно большое пятно.
…было небо — огромное, синее, низковатое, — над вечными льдами и шпилями городов, было небо — там, где болтались погибшие корабли. Облака уползали под их кили, нежно касались бортов и сами себя резали об уцелевшие мачты. Звезды, обычно разнесенные на весь мир, поделенные поровну между Вьеной, Карадорром, Адальтеном, Тринной и Харалатом, теперь достались одной Мительноре — и отчаянно пытались в ней поместиться, и благодаря их сиянию даже самой глубокой ночью не было тьмы. Солнце, нарочно далекое и все равно ослепительное, попробовало вечные льды на зуб — и заключило, что они вполне съедобны.
Впервые за последние четыреста лет в Энотре, Мавете, Лорне и Клоте все таяло. Впервые за последние четыреста лет Аль-Ноэр не был, как тысячами клыков, увенчан лезвиями огромных сосулек. Впервые за последние четыреста лет караульные Свера и Лоста заперли входы в подземные коридоры, в обжигающе-холодные лапы старого кладбища, опасаясь, что ледяные саркофаги разольются водой.
Это было… не то, чтобы лето или хотя бы весна, и все-таки — тепло, такое долгожданное, что о нем уже почти забыли, перестали надеяться и лишь молча устраивались поближе к печам. Это было тепло, и жители Мительноры — опять же, впервые, — оценили дар своего юного императора, испытали к нему что-то, кроме гнева и страха. Тех, кого мучил голод в окраинных деревнях, посетили гонцы, а за гонцами покорно следовали тяжелые телеги с мукой, разными крупами и неизменным вяленым мясом; все это поровну поделили, и напряжение потихоньку улеглось. И были те, кто, чувствуя запах свежего хлеба и перловой каши, рассеянно улыбался: как же нам повезло, что Змеиный венец достался именно господину Эдлену, как же нам повезло, что кто-то убил нашего прежнего императора. Потому что он бы и пальцем о палец не ударил, пускай мы бы и стояли под воротами его цитадели и потрясали факелами — выходи, продажная сволочь, выходи, предатель, свинья, убийца! У тебя в погребах — полно еды, и твое жирное пузо уже не помещается в мантию, а ты все поднимаешь и поднимаешь налоги, делаешь так, что чертовы купцы вынуждены либо не приезжать, либо так завышать цены, что ни у кого, кроме тебя, не отыщется необходимой горы золота!
Эдлен об этом не догадывался. Да, он приказал обеспечить людей пищей, но перед ним во весь внушительный рост выпрямилась новая беда: запасы были намерены кончиться, а голод — охватить в том числе и деревянную цитадель, если в самое ближайшее время юный император не напишет умоляющее письмо королю Вьены, князьям Адальтена или, на худой конец, эрдам Харалата.
И он бы написал, если бы это было возможно, если бы Мительнора не была оторвана от общего полотна мира и не висела над — и под — украденными облаками, провожая их десятками тысяч восторженных глаз. Двенадцать лет ее дети жили во мраке, зажигая пламя в животах железных фонарей и стараясь им обходиться, но сегодня они снова получили живой свет. И были счастливы.
— Может, личный телохранитель? — как следует подумав, предложил юный император. — Найдем для тебя какое-нибудь оружие, будешь всюду за мной ходить и угрожающе на всех коситься. Особенно, — он усмехнулся, — на генералов, потому что они ведут себя так, словно я — ни черта не понимающий ребенок и они пришли ко мне лишь во имя закона.
— Хорошо, — обрадовался Габриэль.
