Старуха застыла. Ее сын изучал ее с таким равнодушием, будто ему подарили неказистую куклу, и он колебался, как же с ней поступить — выкинуть или засунуть в какой-нибудь сундук, чтобы она больше не попадалась на глаза? А глаза, отметила женщина, у него ни капли не изменились, бережно сохранили свою глубокую синеву.
— Эдлен, — повторила она, — ты помнишь? Я вернулась. Два года уже прошло.
— Два года? — недоумение все так же сквозило в его голосе. — Вы о чем?
Проходившая мимо служанка неожиданно всплеснула руками:
— Ваше императорское Величество, извините, что я вмешиваюсь, но это же ваша мама! Она принимала участие в церемонии вашей коронации, она уступила вам трон, она… да неужели вы забыли?!
Он снова посмотрел на старую женщину — измотанную, разочарованную и откровенно готовую расплакаться. Доль корила себя за эти состояние, она буквально его ненавидела — но успокоиться была не в силах. И у нее отчаянно дрожали губы, хотя с той ночи в полутемной каюте «Крылатого» она не позволила ни единой слезинке упасть со своих ресниц.
А сегодня они были неизбежны. И черты маленького синеглазого мальчика расплывались, как если бы их складывала из себя краска, а потом на нее брызнули водой из кувшина. Смешивались, перепутывались и текли вниз.
И тогда она просто вышла в коридор.
Чувствуя, как все леденеет и трескается у нее внутри.
Он сидел, не шевелясь и не продолжая беседу, и густые тени залегли у краешков его шрамов, словно добавляя им глубины. Он действительно ничего не помнил. Какие-то смутные образы, какие-то наборы звуков, но все — россыпью обломков, таких искореженных, что собрать их заново не сумела бы и Великая Змея.
— Венарта, — позвал он, плюнув на чертежи и на планы об алтаре. — Ты еще тут?
Мужчина несколько удивился:
— Да.
— По-моему, я только что потерял, — неуверенно сообщил ему Эдлен, — кое-что бесконечно важное. Венарта, — его плечи дернулись, — она не пошутила, да? Она моя мама? Это она привезла меня на Мительнору несколько лет назад?
— Увы, но в этом вопросе, — мягко ответил его личный исповедник, — я не осведомлен. И все же, — его беспокоило, что мальчик упрямо сидит к нему спиной, не показывая лица, — я полагаю, что если бы она была твоей матерью, ты бы вряд ли ее забыл. Такое не забывают. Упускают из виду, может быть, или специально выбрасывают, но забыть… нет. Если она с самого начала была с тобой, она никогда не исчезнет из твоей памяти.
Венарта надеялся, что эти его слова мальчика успокоят. Надеялся, что Эдлен как ни в чем не бывало примется объяснять, почему ритуальный камень должен стоять на возвышении, как стоит на возвышении трон; но Эдлен виновато поежился, почему-то вцепился в манжету своего рукава и выдавил:
— Это она ударила меня по виску. И по щеке. Ударила там… давно. Очень давно.
Он помолчал, не видя, не различая, как молодая служанка пятится к выходу, напоследок мазнув по стене подолом светлого голубого платья.
А потом… всхлипнул.
Беспомощно, абсолютно по-детски, без оглядки на свое высокое положение. С обидой и горечью, как если бы его любимую игрушку только что разорвали надвое, и ее пуховая начинка облаками разлетелась по комнате.
— Венарта, — безутешно повторил юный император. — Помоги мне. Объясни, как в чужих цитаделях помещаются океаны, как помещаются моря, поля, пустоши и н… небо? Объясни, почему у них за порогом нет ни этого мрака, ни этого холода, почему у них за порогом нет угрозы, почему они могут выйти и поехать, куда захочется, а я… н-не могу? Она говорит, что ее не было два года — значит, она скиталась по миру, она не была ограничена, ей никто не поставил ни единого п-проклятого условия! А я сижу здесь, я — маленький, ха-ха-ха, император, и все якобы меня слушаются, все якобы от меня зависят, а на самом деле…
Он закрылся тонкими ладонями. И его трясло, как в приступе лихорадки.
— Они свободны, — Венарта был не способен отвести свой серо-зеленый взгляд от его разорванной манжеты. От левой руки, где на коже — бледной исцарапанной коже, — как воспаление, возникали странные витые символы, образуя собой один рисунок. Стилизованное солнце, изогнутые молнии-лучи, идеальный круг, а под ним — скопление хрупких молочно-розовых костей. Как те цветы под чужими пирсами, но они крепки и безжалостны, они — хуже меча, копья и ножа. А эти… треснут и станут бесполезным серым порошком, если надавить на них посильнее. — Они, забери их Д-дьявол, свободны! А я — з-здесь, меня заперли, меня заточили на этих ярусах, как пленника или п-преступника, хотя, клянусь, меня толком не за что судить, я ни в чем таком не виновен! Если я родился… у… ущербным, то разве это… разве это повод…
Он захлебывался и задыхался, он давился плачем, он, если угодно, впал в истерику — и, слепо соскочив с дивана, метнулся прочь.
Если бы он ее не боялся, если бы его не пугала эта чертова темнота — он помчался бы к выходу. Он добрался бы до крыльца — и обнаружил бы, что за ним горят железные фонари. Скоплением теплых оранжевых огней.
