— Я уже написал господину Улмасту, что приеду, — пожал плечами юноша. Вернее, пожал плечом, потому что правое все еще немного болело и отзывалось на такие движения укоризненными уколами где-то глубоко внутри. — Если я откажусь от своего обещания, он обидится и начнет испытывать к нашему лесу неприязнь. Успокойся, пожалуйста, — он смотрел на девушку так невозмутимо, как если бы совсем ее не боялся. — Я в полном порядке. Видишь? Стою на своих ногах, рассуждаю вполне, по-моему, здраво, никаким сумасшедшим бредом ни тебя, ни твоих товарищей не мучаю.
В комнате, словно тень, повисло не произнесенное им: «Хотя мог бы».
Далеко-далеко на Карадорре есть озеро, окруженное каменными цветами. Они похожи на ликорис, и они тоже звенят, если их коснуться, но рядом с ними тишину разбивает в клочья не смех, а пароль к немедленной активации кода. Человек, чей радиус предоставил этим цветам шансы вырасти, лежит на песчаном дне, и сквозь чистую голубую воду все еще видна его последняя кривая улыбка. Кривая не потому, что ему было горько, страшно и очень больно, а потому, что из-за рваной полосы шрама он так и не научился улыбаться широко и правильно, как все — разве что закрыв эту полосу ладонью, но швы трещали под его пальцами, и щеке становилось горячо от крови…
Именно человек. Не ребенок племени Тэй. По крайней мере, если ребенок — то… процентов на восемь, и хотя виток в его ДНК был «чистым», эта чистота в итоге убила своего носителя, стерла с лица Мора, как слишком настойчивую букашку. Раздавила, как порой давят комара в ласковом полумраке июньской ночи: хватит, затихни, сколько можно пищать?..
Далеко-далеко на Карадорре есть кособокая деревянная хижина, в которой жил наследник высокородной семьи, тоже получивший огрызок, обломок «лойда». Но его огрызок был таким невесомым, таким крохотным, что ни в чем толком не сумел проявиться — кроме камней, ближе к восьмидесяти годам выросших под его лопаткой. Словно зачатки умирающего крыла. Основание полета. Надежда на то, что, как ни вертись, не могло с ним произойти.
— Ты ведь не зря бежала за мной через половину леса, — негромко сказал Уильям. — Так уж и быть, присоединяйся.
Ежегодный зимний фестиваль начинался пятнадцатого декабря и заканчивался двадцать шестого. Сроки поджимали, и небольшой отряд явно торопился.
Изредка на ветвях каштанов или кленов им попадались караульные. В ноябре все пограничные посты утеплили, и отдыхающая смена проводила свободные часы в аккуратно сбитых домиках, оснащенных маленькими печами. Как и в любом жилище лесного племени, главной задачей было не упустить огонь из виду, не позволить ему высунуться из-под крепких заслонок; одному из караульных, сидевшему на высоте двух человеческих ростов над землей, скучающий и добросердечный товарищ на глазах Уильяма вынес полную чашку ягодного чая. Заметил своего короля, изобразил нечто вроде поклона — не так уж это и просто, если ты стоишь на древесной коре, а твой повелитель — на заснеженной дороге, — и виновато почесал заросший светло-русыми прядями затылок: мол, не обессудьте, что вышло так.
Ночевали они с теми же пограничниками, ради общего удобства разделив отряд на две части и два поста. Уильяму не спалось, а вот Нори, измотанная долгой дорогой, уснула, едва получив запасное походное одеяло. Ее пышные медные волосы разметались по лавке, уступленной караульным.
Его Величество напряженно думал. Понятно, что вести себя надо, как и раньше — словно бы ничего не изменилось, словно бы он такой же, словно бы ему остро требуется поддержка и защита. Понятно, что рассказывать обо всем Эли, ее товарищам, Альберту или даже Говарду глупо. Это как с теми снами о госпоже Элизабет и Фридрихе, об эльфах и о семечке льна, подброшенном в кубок молодой королевы.
Но ведь где-то — знать бы еще, где, эта информация была бы весьма полезна, — был еще и Эс. Или, вернее, лаэрта Эстамаль, и он, обитавший на Карадорре и лично помнивший тамошнюю версию господина Талера Хвета, наверняка не стал бы сомневаться в рассказе юноши. Наверняка бы не испугался, не посчитал бы, что это новый — и какой-то особенно сумасшедший — приступ его бреда. Он бы объяснил, а если бы повезло, то и показал, где находится белый обледеневший остров, где находится алтарь, залитый кровью «чистых» детей — и где находится девочка, уснувшая под старыми стенами около двух веков назад, чтобы хотя бы во сне дотянуться до своего Гончего.
Нет, покачал головой Уильям. Он не был ее Гончим, она не испытывала к нему тех эмоций, какие должны быть между Повелевающим и его слугой. Нет, повторил юноша; для нее он был… всем.
Внизу, под деревом, хищными янтарными лепестками поблескивал его радиус. Колоссальный каменный цветок, до поры до времени запертый под слоем почвы и наста. И он словно бы шептал: если я понадоблюсь, если тебя настигнет какая-то беда… помни, что я здесь. И воспользуйся моими лезвиями — как ты воспользовался ими в башне Мила, пускай и непреднамеренно.
Помни, что я здесь.
