Он скомандовал просыпаться, наверное, за полтора часа до рассвета; по черному полотну неба на юг уползали пушистые облака. Звезды отсюда выглядели россыпью точек, едва различимых и смутно мерцающих — и ему вспомнилось, какими яркими и какими живыми они казались у талайнийского перевала.
Он сбежал из дома лишь потому, что испугался какой-то гномьей принцессы. Как там ее звали? Хайна? Теперь это звучало так смешно и так по-дурацки, что он глуховато рассмеялся, вынудив своих сопровождающих почти одинаково содрогнуться и покоситься на хрупкую фигуру юного короля. Вокруг звездчатой формы зрачков пламенела, опять же, почти одинаковая мрачная карминовая кайма: все ли нормально, Ваше Величество?
Он кивнул — мол, беспокоиться не о чем, — и продолжил вспоминать.
Тогда для него это было страшно и рискованно — сунуться в темный, давно покинутый хозяевами лес в поисках настоящего дракона. Спасти раненого человека, принять в оруженосцы рыцаря, надеть корону, украшенную сапфирами. Выдвинуться на подмогу Этвизе, потерять едва ли не полсотни своих бойцов. Немного пострадать — вон, раненое плечо никак не может определиться, выдержит ли оно вес меча или тут же его уронит — причем, вполне вероятно, Уильяму на ногу. Кстати, любопытно, как превозмогает такое же увечье Альберт? Судя по его решительному участию в обороне лесных рубежей, он или игнорирует неожиданные вспышки боли, или они задевают его меньше.
Радиус продвигался по лесу единовременно с юным королем. Как ни ступи, как ни повернись, как ни — он был уверен, — бегай, ты все равно будешь находиться в его центре. Или не так — ты все равно будешь его центром, он рождается под твоими сапогами, он — такое же твое тело, как, например, пальцы, уши или кисти рук.
На границе Хальвета и Драконьего леса, где одинокие клены все еще пытались расти в ныне обледеневших крупицах белого песка, Уильям неожиданно ослеп. И, судя по сердитым и недоуменным окрикам воинов, не только он.
Это не заклятие, радостно шепнул ему радиус, и не эльфийское нападение. Эльфов нет поблизости, остроухая делегация, обязанная тебя встретить и отвезти в место проведения фестиваля, прозябает, как и было обещано, в миле от спорного клочка территории. Не-е-ет, мой дорогой, это… небо. Оно исчезло, оно погибло, его не стало — как однажды не стало над потеплевшими, случайно получившими свою весну и свое лето карадоррскими пустошами. Ведь тебе известно, ведь ты не забыл, ведь ты уже видел точно такую же пустоту и мрак, а в нем — ни намека на солнце, луну или звезды…
А потом лед на границе леса и белого песка поддался и треснул, выпуская на свободу тысячи янтарных цветов. Радиус увеличился, радиус вытянулся и рассыпался тонкими ниточками живых корней, но если бы в нем возникла необходимость — он бы вернулся. И уничтожил бы всякого, кто посмел бы навредить юному королю.
— Без паники, пожалуйста, — очень вежливо попросил Уильям. — Все хорошо. Сейчас мы найдем подчиненных господина Улмаста, у них наверняка имеются лишние факелы. Нори, ты где? Пожалуйста, не отходи от общего отряда. В такой темноте мы вечно будем тебя искать. Нори?..
Девочка сидела и завороженно следила, как едва-едва качается на ветру сверкающее соцветие. Оно отражалось в ее карих глазах, золотым огоньком лежало на тонких гранях ее зениц. И звенело, но на этот раз мелодичный звон был уже не смехом, не странным и не печальным смехом покинутого ребенка, вынудившим Альберта замереть.
Нет, на этот раз он был плачем.
— Мой король, — рассеянно обратилась к юноше Нори. Искоса посмотрела на него и предположила: — Если бы у вас были какие-то секреты от своего народа, вы непременно поделились бы ими позже, когда перестали бы считать их угрозой. Так?
Уильям на секунду застыл.
Она стара, сказал себе он. Неважно, какова она внешне — она застала и мою мать, и моего дедушку, и его родителей в колыбели, а может, и нянчила их, как Эли нянчит меня.
— Так, — согласился юноша. И, немного помедлив, добавил: — Когда я перестану.
Девочка улыбнулась, и ее карий взгляд снова потеплел.
До Омута усиленный эльфами отряд скорее полз, чем ехал. Остроухие отнеслись к потере неба спокойно — по крайней мере, по их лицам невозможно было прочесть ни единой живой эмоции — а вот лошади никак не хотели тащиться по льду и снегу в еле-еле освещенный каменными цветами мрак.
Уильям сидел у занавешенного алой тканью крохотного окошка, и настроение у него было такое мерзкое, что уставший радиус то и дело насмехался над своим хозяином: а теперь ты готов наброситься на кого-то в манере дикого животного? А теперь ты готов растереть кого-то между янтарными лезвиями — просто так, чтобы не скучать? Выяснить отношения с эльфами, намекнуть им, что тебе известна причина смерти госпожи Элизабет. Нет? Серьезно? А по-моему, было бы совсем неплохо, если бы мы…
Колеса телеги шелестели и трещали по снегу и песку. И, качаясь, жалобно звенели тысячи янтарных соцветий, и над пустошами повторялся и множился их отчаянный плач.
Или… вовсе не их.
