Площадь перед цитаделью как будто целиком состояла из тени, такой густой, что в ней, по мнению Габриэля, можно было купаться. На постаменте памятника притаился еще один, чуть менее злой, но чуть более крупный и наверняка домашний кот, и они с бывшим рыцарем одинаково настороженно покосились друг на друга. Нападаешь, не нападаешь? Мне уже надо вырывать пушистые клочья из твоего бока или еще не надо? Или — неужели?! — мы разойдемся миром, а перед нашими кошачьими Богами оправдаемся ленью — мол, я так хорошо лежал, ну какие драки, о чем вы, до весны еще около трех месяцев?!
Наверное, с тем идиотом в бочке мне просто не повезло, с умилением подумал Габриэль. А этот парняга — молодец, отдыхает себе в изумительно теплой для ранней зимы тени и ленится даже почесаться, не то, что врезать кому-то по усам.
Потом его перехватили за грудь чужие узкие ладони, и стало не до радостных размышлений. Стало почему-то лишь до сердитых — он отчаянно рванулся, выпустил когти и вознамерился вонзить их в плечо своего противника, но противник вытянул руки, и Габриэлю на растерзание остались только его запястья. Впрочем, перемешивать кожу с кровью бывшему рыцарю тут же расхотелось, потому что из-под капюшона теплого зимнего плаща на него с любовью смотрел… господин Венарта.
— Я тебя раньше тут не видел, — произнес он, то ли надеясь, что кот понимает каждое слово, то ли разговаривая сам с собой. — Ты чей? Выглядишь довольно ухоженным.
— Мррря-а-ау, — пожаловался Габриэль — Мау! Мр-р-ряа-а-а!
— Вот как? — расстроился мужчина. — Что ж, я все понял. Скорее пошли со мной, в этом городе больше никому нельзя верить.
«Он что, меня понимает?!» — поразился бывший рыцарь, но храмовник тут же уничтожил его надежды:
— Какой милый, какой славный, какой добрый котичек! Ну ее, эту улицу, эту паршивую холодную мерзость, ну ее, эту площадь и этого холеного домашнего полудурка, да? Он живет в каком-то несчастном особняке, и все, что у него есть — это пара слуг и полная тарелка супа! А тебя, — в лучших традициях Милрэт он ласково шептал Габриэлю на ухо, и желание треснуть его когтями по лицу восстало из мертвых, — я обеспечу всем необходимым, если угодно, я даже попрошу выделить тебе апартаменты ничуть не хуже императорских! Будешь спать на шелковой подушке, питаться отборной пингвинятиной и гадить в золотой с алмазами горшочек, согласен?
Габриэль всеми силами старался показать, что он НЕ согласен. И что его пугают мужчины, способные так сюсюкать — пускай даже они десять раз в одиночку растили маленькую хрупкую девочку. Но по дороге его настигла очередная умная мысль, а именно — если Венарта отнесет своего «милого, славного и доброго» котичка в цитадель, то милому, славному и доброму в лапы рухнут совсем неплохие шансы рассказать о своей беде юному императору. И если до юноши дойдет, чего именно требует любимец его личного исповедника, он совершенно точно снимет заклятие!
К сожалению, сначала храмовник понес кота не Его Величеству, а своей дочери. И Милрэт затискала его до полусмерти, а потом затащила в игровую комнату и познакомила со всеми куклами, до поры в ней запертыми. От обилия Вероник, Адольфин, Клар и Елизавет Габриэлю неожиданно поплохело, и девочка, вопреки неуемному характеру, осторожно опустила его на пол и погладила по спине:
— Извини, пожалуйста, я такая неуклюжая…
До конца дня он спал, едва слышно посапывая, на обещанной шелковой подушке. Милрэт решила выяснить, как там у ее кота с апартаментами, но не нашла Эдлена ни в одной из ближайших комнат и сдержанно возмутилась — где его носит? Он должен быть на виду, чтобы, едва произойдет несчастье, ему сразу могли помочь.
Венарта предположил, что он опять где-то заперся, но девочка лишь покачала головой — нет, папа, его комнаты я посетила в первую очередь. И там никого нет, пусто, как на площади Керцена в сонное новогоднее утро, когда все отсыпаются после грандиозной попойки. Да, папа, кладовки я тоже обошла, там швабры, веники и целое паучье войско, но помимо этого войска — ни единой живой души.
Габриэль напрягся, и перед его глазами как будто повторилась ночная беседа юноши и старухи. «Он не мог такого сказать». — «Что тебе может быть известно об этом человеке?..»
Милрэт волновалась, и ей все никак не сиделось на одном месте — она то вставала и подходила к запертому окну, то крутила вязаный рукав, то ерошила иссиня-черные волосы у себя на затылке. Потом села на ковер у кресла, где читал какую-то книгу ее отец, и виновато призналась:
— Пап, я дурочка и я этого не отрицаю, но мне очень за него страшно. Пойдем вместе его поищем, а? Ты знаешь его намного лучше, вдруг заметишь то, на что мне ума не хватило.
Венарта улыбнулся:
— Пойдем. И ты не дурочка, что это еще за глупости?..
