— Я буду очень по тебе скучать, если ты уедешь. Ты уверен, что тебе надо на эту EL-960? Почему ты не можешь навсегда остаться на Земле? Ты сам говорил, что работа у тебя есть. А значит, есть и вроде бы стабильный источник золота. А если ты останешься, то и я буду, — он приподнялся на локте и поглядел на младшего лейтенанта неожиданно светлыми коралловыми глазами, — только твоим. Разве этого мало? Разве этого не хватит, чтобы…
— Нил, — перебил его Талер. — Мне жаль. Мне действительно, без шуток, до обидного жаль, но Земля — это все-таки не мой дом. Отвернись, — потребовал он, — подними голову. Красивые созвездия, ты согласен? А вон там, если не ошибаюсь — огонек Марса. И через месяц над океаном будет словно бы тесно от метеоров, и ты, вполне вероятно, придешь и доверишь им свое заветное желание. Я бы сказал «самое заветное», но я же и так в курсе, что у тебя на уме. По-моему, глупо делать вид, что я не понимаю. И все это волшебно, все это замечательно, и если бы, — младший лейтенант запоздало отреагировал на чужую улыбку искаженной усмешкой, — оно было моим… моим по-настоящему, если бы я считал его родным и таким же драгоценным, как ты… я бы остался. Но я люблю совсем другое небо. Совсем другие шарики планет и совсем другие луны. Извини меня, пожалуйста, за это.
О’Лири несколько помрачнел.
— Дурак, — тщательно скрывая горечь, произнес он. И, помедлив, осторожно выпрямил худые плечи: — Ладно, я пойду. Завтра загляни в кафе, если будешь свободен, я тебе новую книжку принесу. Но эта будет о рыцарях и принцессах, чтобы разница колола тебе глаза.
И пошел к узкой железной лестнице, а крыша стонала и потрескивала под его кедами — старая, обожженная солнцем, истрепанная ветром и залитая беспощадными июльскими ливнями крыша.
В тот вечер Талер облегченно выдохнул и больше не выдавил из себя ни слова.
Неделя прошла, и были десятки похожих вечеров, были походы к затихшему океану, аккуратная — с оглядкой на фиксаторы, — беготня в его синих волнах, еще какой-то фестиваль на мосту. Был фонарь, окруженный суетливыми мотыльками, и Нил, который остановился и наблюдал за тем, как они гибнут, обжигая свои чудесные крылья об мутноватый оранжевый огонь.
Были головные боли, битое стекло под опухшими веками и желание расшибиться об стену, лишь бы все наконец-то закончилось. Были редкие звонки нервному капитану Соколову, были четкие фотографии господина О’Лири — в обнимку с лейтенантом Хветом, якобы сделанные, чтобы не забыть время, такое мимолетное и такое поспешное, отведенное для ночных прогулок по чужой планете. Отведенное для восхода небесного светила, для смены лунных фаз, для рыбалки — она вынуждала Талера постоянно вспоминать фигуру изможденного старика и пустошь, а на ней — кособокую деревянную хижину, — для сливочного мороженого, для фильмов, просмотренных постольку-поскольку, потому что у Нила никак не получалось обратить на них все свое внимание. И были такие минуты, когда младший лейтенант замирал и как будто переставал что-либо слышать, и его тревожила всего лишь одна мысль: а чем я, собственно, занят? А какой из него, собственно, убийца? Должно быть, я все-таки допустил ошибку, должно быть, я все-таки идиот. Боже, какое счастье, что это так, если бы он был человеком, вырезавшим багровые цветы на чужих плечах, я бы, скорее всего, просто лег бы на асфальт и умер от бесконечного горя. Если бы он был человеком, вырезавшим багровые цветы на чужих плечах, меня бы это уничтожило.
Он передал свои сомнения капитану Соколову, и тот впервые наорал на неопытного подопечного, срываясь на явные — и довольно жестокие — оскорбления. Под конец его речи Талер безучастным тоном отозвался: «Да, капитан», и отсоединился, потому что больше ни единой фразы у него не нашлось.
«С тех пор, как вы играете в лучших друзей, с тех пор, как он следил за тобой в ту праздничную полночь — не погибла ни одна девушка, ни один молодой парень. Белый песок у берега не менял цвет, хризантемы не распахивались на страшно изувеченной коже, и вообще все было нормально, понимаешь? Этот Нил — сумасшедший, и даже если он хорошо притворяется добрым человеком, ты не должен ему верить. Ты не имеешь права ему верить, ты полицейский или гребаное дерьмо?!»
Я гребаное дерьмо, сообщил себе младший лейтенант. И следующие сутки О’Лири носился вокруг него обеспокоенно и едва ли не с ужасом, но так и не добился объяснений, почему его спутник хмурится, отмалчивается и выглядит восставшим из могилы покойником.
У меня еще есть один, самый последний, метод, усмехнулся Талер. Единственный, который может либо доказать мою правоту, либо доказать… твою невиновность.
