Впрочем, эти сутки Талеру совсем ничего не стоили.
Человек с пушистыми силуэтами ночных мотыльков на лице постарался ничем не выдать своей радости — и вернул юноше его телефон, притворяясь, что пустая книга звонков и полное отсутствие каких-либо чатов его не поразили. Младший лейтенант сунул проклятую вещицу в карман и потянулся к очередной сигарете, хотя за последний час выкурил никак не меньше десяти штук.
— Скажи, а если твои легкие все-таки не выдержат и загнутся, — предположил О’Лири, — что ты будешь делать?
— Куплю новые, — в тон ему отозвался Талер.
— На какие деньги?
— Понятия не имею. Наверное, кого-нибудь ограблю.
Его спутник весело рассмеялся. Действительно, чего уж тут невеселого — полицейский, пускай даже и неопытный, мрачно обещает плюнуть на такие важные и такие незыблемые законы, чтобы не умереть от количества копоти и пепла у себя внутри.
А-а, подумал юноша, он ведь еще не в курсе, что я полицейский. Зато если догадается, то вообще от смеха умрет.
С Нилом было интересно, удивительно комфортно и легко, словно бы и правда — в компании лучшего друга. Он любил рассказывать о своем прошлом, но при этом и слушать — любил настолько же сильно. Бывало, что он долго молчал, наблюдая за полосой прибоя или покачивая в пальцах белую фарфоровую чашку с мокко, а бывало, что запрыгивал на тонкие перила мостов и читал стихи — на память, выразительно, мягко и с такой теплотой, будто сам же их и написал. Но стоило младшему лейтенанту уточнить, занимается ли О’Лири чем-то подобным, как тот неубедительно улыбался и отнекивался: нет, конечно нет. Все это сочинил один парень, которого я очень ценил, но который однажды исчез, и я не смог ни дозвониться ему, ни дождаться ответа по электронной почте, ни тем более обратиться в полицию. Ты представь: я зайду, сообщу о его пропаже, а на меня посмотрят, как на полного идиота, и спросят: вы кто? Его ближайший родственник? Нет? Ну так перестаньте вопить и таращить свои чертовы глаза, уважаемый, потому что мы все — свободные люди, и если вашему другу приспичило покинуть Землю, то это его личное право. Скорее всего, мол, он просто купил дорогой билет на пассажирское судно и, как тысячи местных до него, отправился в колонии Марса или на юпитерские станции, а может, на заводы Сатурна, чтобы как следует заработать и до глубокой старости не нуждаться уже ни в чем.
Талер достаточно отдохнул, чтобы теперь по ночам ему не спалось, и если О’Лири замечал, что его любимый приятель сидит в онлайне за какой-то час до рассвета, он тут же ему писал — давай-ка встретимся, я тебе такое классное место покажу, ну просто закачаешься!
Потом они лежали на крыше давно заброшенного театра, и скрипели стены, и вкрадчиво шелестела яркая зеленая листва, и летучие мыши темными суетливыми комочками проносились над их головами. О’Лири был спокоен и собран, они обсуждали выцветшие земные созвездия, а спустя еще какое-то время младший лейтенант позволил себе на секунду зажмуриться, потому что под веки словно бы насыпали невыносимо щедрую пригоршню раскаленного песка. И задремал, но нисколько не испугался — нет, пускай он и торчит неизвестно где бок о бок с убийцей, этому убийце еще не пора выходить на сцену; после признания, что Нилу необходимы друзья, точнее — всего лишь один, обязательно преданный и надежный, готовый быть чужой собственностью друг, Талер не сомневался, что человек с пушистыми силуэтами ночных мотыльков на лице не тронет своего спутника. Чтобы сорваться и вырезать на плечах людей влажные красные цветы, О’Лири нуждался в определенных условиях — и пока их не выполнили, бояться верного спутника было так же бесполезно, как пытаться раздавить блоху подушечками пальцев.
Отдаленный рокот синей океанской воды. Безумные крики проснувшихся после яркого рассвета птиц, песни цикад, и поверх всего этого — невозмутимый голос, тихий, немного обреченный и хрипловатый, но почему-то ужасно притягательный.
Это было на грани между сном и теми останками реальности, которые сохранились в теле непроницаемой ночи. Талер как будто спал — и как будто не спал, осознавая все, что его окружало, в тысячу раз яснее, чем обычно.
— Вот граница миров, если хочешь — пересеки,
но сперва захвати пистолеты или клинки —
пусть последние будут сильнее твоей руки,
если рядом покажутся злые твои враги.
Если хочешь — прислушайся, бьются вдали сердца
и ребенка, и внука, и матери, и отца,
и простого ублюдка, урода и подлеца,
и любого убийцы, предателя и лжеца.
Рифмы сложены, песня окончена — посмотри,
как она напоследок о верности говорит,
как никто никогда ее больше не сотворит
и никто никогда ее больше не повторит.
О’Лири помолчал, улыбнулся — в своей странной, невыносимо честной манере, — и позвал:
— Талер?
— Да?
