Тело скорчилось, забилось в судорогах. В гибельной агонии Сергей нащупал потекшее под адским дождем лицо, потрогал пальцами крупные стежки, намертво стянувшие веки, потянул вниз, пытаясь разорвать толстую суровую нить.
Каким то шестым чувством понимал, что если не порвать веки ли, нить ли (какая разница), то суждено ему остаться тут, во сне. Подкравшийся к затылку страх зашептал вкрадчиво, обещая заживо сгноить здесь, в лужах собственной растекающейся боли в плоти. Что может быть хуже, чем ощущать всеми внутренностями, каждой вопящей о сострадании клеточкой неотвратимость дьявольского этого круговорота? Как выбраться из воронки, смешивающей его телесные и душевные страдания в один кровоточащий болезненный ком?
Ничего не получалось, нити прорезали кожу пальцев. В какое-то мгновение он увидел себя со стороны.
В зеленоватом бульоне гноя, в отвратительной жиже, корчился человечек с ободранной кожей, пытающийся сорвать с лица приросшую намертво жуткую мохнатую маску.
– Сережа. Сергей!
«Господи! Голос!» – почуяв, что он не принадлежит этому мертвому миру, Сергей остатками сознания ухватился за звук из реальности, как завязший в трясине хватается за пучок береговой травы. И потихоньку, по миллиметру, по капельке пополз в сторону спасительных звуков.
– Сережа! СЕРЕЖА! ПРОСНИСЬ!
Вдох-выдох, снова вдох. Зрение вернулось прежде сознания. Долгих пару секунд Марута всматривался в обстановку полутемной комнаты. Черный купеческий шкаф, этажерка с брошенными небрежно книгами, овал зеркала на поделенной тенью пополам стене, женский силуэт у окна, напоминающий ангела, раскинувшего прозрачные крылья из клубов папиросного дыма.
Мира. Сергей совершенно по-детски зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Реальность была слишком хороша, и поверить в нее сейчас означало бы впоследствии получить слишком сильную боль от разочарования.
Но Мира в полупрозрачном шелковом пеньюаре никуда не исчезла. Грациозно изогнув тонкое запястье с дымящейся длинной папироской, она безучастно смотрела в темное окно.
Мертвенно-синие лучи уличных фонарей пробивали тонкий шелк, подчеркивая плавные очертания тела. Полутени плясали по острым, словно вырубленным из мрамора, плечам, прятали общий образ, но выхватывали из мрака мелкие детали, за которые цеплялось воображение: струящиеся завитки волос на контуре шеи, пушок на тонкой, вытянутой к свету, руке.
– Ты опять задыхался во сне, – Мира отвернулась от окна, взгляд Сергея тут же зацепился за острые бугорки сосков, бесстыдно оттопыривших шелк на упруго колыхнувшейся груди. – Не смотри. На мне узоров нет.
– Ты самая красивая.
– Я знаю. А ты псих. И не удивлюсь, если однажды умрешь во сне. Некому будет разбудить, и умрешь.
Сергей улыбнулся. Одним быстрым движением вскинул поджарое тело с панциря кровати, в доли секунды схватил женщину в крепкие объятья и зарылся носом в копну распущенных волос.
– Нет, Мира. С нашей жизнью помереть в постели вряд ли получится.
– Это хорошо. Не хочу стареть. Не хочу отвисшую грудь, дряблые ягодицы, б-е-е-е… фу. Поэтому живу на полную катушку. Дышу. Воюю. Люблю.
– Меня?
– Глупый. И тебя, дурачок. Если бы не любила, была бы приличной женой Бориса. И ему бы не было больно оттого, что я не пришла сегодня ночевать.
– Останься со мной. Полностью. Плюнем на весь этот бардак. Поселимся у чистого озера в спокойной европейской стране. Только кивни, дай отмашку. Горы сверну. Все будет.
– Это что? Предложение? А, Вашкевич? – Мира прикрыла ладошкой губы, чтобы скрыть озорную улыбку.
– Ты догадливая. Выйдешь за меня?
– Ох. А ты мне что?
– А я тебе – все. Что захочешь. Богатство. Покой. И всего себя до кучи.
– Заманчиво, Марута. Только ты забыл, что я немного замужем, что Бориса я тоже, по-другому, но люблю. И что впереди у меня, у него, у нас, вполне вероятно, каторга или смерть. И что я плохая жена и не хочу быть матерью… И еще тысяча этих «что, что, что». Ты ведь хочешь детей, Марута?
– Конечно.
– Вот и найди себе нормальную бабу. Она тебе борщ будет варить. Сидеть с тобой у камина. Жалеть тебя, убогого. Будить, чтоб не помер ночью, не дай Бог. Ты нормальный мужик, в отличие от…
– Бориса?
– … Думаешь, он не знает, что я с тобой? Я ведь ему сказала. Сразу же. После первой нашей ночи. Он все знает. Ты бы на его месте как себя б повел?
– Убил бы тебя, – безжизненно ответил Сергей. Он поднялся, на этот раз тяжело, забрал папироску у Миры, сел на край кровати, свесил на грудь потяжелевшую от огорчения голову. Затягивался тяжко, пуская дым вниз, к дощатому полу. Мира, подумав о чем-то своем, потаенном, примирительно погладила его по взбугрившейся мышцами спине.
– Вот видишь. Ты обычный мужик. Дуешься. А для Бориса нет условностей, он уже там, в новом мире, который мы строим. Женщина, к твоему сведению, – это не собственность, а личность. И Боря ценит не только свою, но мою свободу тоже, мое право поступать так, как я хочу.
– Козел твой Боря.
– Ты тоже, Марута. Не обижайся. Впрочем, я выбираю тебя. По крайней мере, сегодня.
– А завтра? Как?
