– Ваше высокоблагородие, я не палач и быть им не желаю. Прошу освободить меня и моих бойцов от вашего приказа.
Тимофей Ильич капризно сморщил, как печеное яблоко, лицо, отчего еще больше стал похож на сугубо штатского человека, которым он, в сущности, и являлся.
Проклятая нехватка кадров, точнее, подковерные интриги в генштабе, выдернули его из царства хрусталя, белых салфеток, надушенных светских дам, полированного паркета и неизменного утреннего яичка пашот сюда, в грязь, на передовую.
Смотрел Тимофей Ильич на этого бравого вояку с тремя георгиевскими крестами на выпаленной солнцем серой шинели и скривился, потому как к горлу подступила противная горячая волна, накатившая откуда-то снизу из желудка.
«Проклятая изжога. Кухня отвратительная, обслуга – хамы. В войсках – разброд. Бунт! За спиной – шипение и солдатский матерок. Боже, как я хочу домой! К дорогой моей Августине Карловне. За что, Господи?! И еще этот юнец… Думает, что он воплощенный Марс, а я – сопля гражданская…»
– Нет уж! Батенька! Дудки!
– Прошу прощения, ваше высокоблагородие?
– Смирно!
Ротмистр привычно вытянулся в струнку. Огонь, секунду назад пылавший в его взгляде, погас, отчего глаза Станислава превратились в две казенные оловянные пуговицы.
– Распустились?! Полковник вам не указ? А?!
– Так точно! – тонко прочувствовав момент для иронии, по-уставному гаркнул Станислав.
– Шельма! Я вам, ротмистр, вот так скажу. Либо вы выполняете поставленные командованием в моем лице задачи, либо… – Полковник на мгновение задумался, чем он может запугать этого тертого войной калача, – либо сами! Тимофей Ильич замахал пальцами с наманикюренными ногтями у носа провонявшего порохом ротмистра. – Слышите?! Сами! Встанете в один строй рядом с бунтовщиками!
– Есть! – щелкнул каблуками Булат, позволив себе презрительный взгляд в сторону разошедшегося старика.
Сзади, за спиной Полковника, деликатно кашлянул адъютант Алешенька. Мальчик из хорошей семьи добрых знакомых Лаевского, он позволил себе по-свойски прошептать на ухо Тимофею Ильичу:
– Ммм… ваше высокоблагородие, прошу прощения-с. Это, ммм… легенда, эээ… Булат, тот самый Булатов-Вашкевич, который под Невелем генерала Фабариуса пленил-с. Шумное дело было. Герой войны. Все газеты писали-с.
– И? – Тимофей Ильич недовольно скривил губы.
– Если его эээ… к расстрелу. Обстановка такая, что войска не поймут-с. И… будет хуже.
– Хм. Куда уж, – Полковник аккуратно протер платочком так некстати выступившую на лбу испарину. На мгновение задумался и тут же заявил громогласно, твердым, как положено военному, тоном. – Не боитесь, значит, смерти, господин ротмистр?
– Отбоялся, ваше высокоблагородие. Как по мне, так лучше смерть, чем позор.
– Похвально! Похвально… В таком случае, учитывая ваши многочисленные заслуги, желаю вам долгой жизни. Мы решили не расстреливать лично вас.
– Благодарю за разумное решение.
– Рано, ммм… рано радуетесь. Если вы по-прежнему откажетесь выполнить приказ, я своим решением отдаю команду о децимации. То есть о казни каждого десятого бойца вашего особого отряда, по жребию, в котором вы, штабс-ротмистр, не участвуете, ибо заслуги ваши перед царем и Отечеством высоко нами оценены. Но рыба гниет, как говорится, с головы, а страдать придется всему телу. Вы уловили метафору? У вас теперь есть выбор. Ха-ха, – Тимофей Ильич улыбнулся, собственная идея была в духе так любезных его сердцу штабных интриг. – Выбор! Либо бунтовщики плюс ваши неудачливые коллеги. Либо – вы исполните мой приказ. Даю вам ночь на размышление.
– Разрешите идти? – сквозь зубы процедил Стас и, не ожидая ответа, резко развернувшись всем корпусом, громко чеканя шаг подковками на каблуках, вышел.
Тимофей Ильич обиженно поджал тонкие губки, подбородок его задрожал от возмущения.
– С-скоты. Думают, Лаевский штатский прыщ? Нет-с, господа! Не угадали! Я выжгу этот ваш чертополох вольнодумия, вот увидите, Алеша, увидите. Каленым железом! Дисциплина и послушание, отныне и навсегда! – Полковник пощупал живот в районе солнечного сплетения и потянулся к карману, в котором притаились пакетики с желудочными порошками.
Алешенька, взмахнув аксельбантами, тут же ринулся к графину с водой и услужливо наполнил сияющий гранями мальцовский граненый стакан доверху.
Полковник вздохнул, взмахнул пухлой ладошкой, будто отгоняя нахлынувший гнев, высыпал на язык порошок, поморщился, закатил глаза и одним глотком опрокинул воду в горящий пищевод.
Капли толклись по замерзшей коже, струились, превращаясь в тонкие холодные ручейки, уносящие с собой остатки жизненного тепла.
Струи резали тело. Кожа слезала длинными багровыми лохмотьями, обнажая воспаленные мышцы навстречу новым болезненным каплям. Холод, страх, боль – муторный, жестокий в своей неотвратимости круговорот – боль, страх, холод, и снова… И снова.
Сергей хрипел, понимая, что спит, и нужно всего-то открыть глаза и сорвать пелену жуткого мира, в который занесло его неприкаянную душу. Но кошмар не собирался уступать, веки оказались пришиты к лицу толстыми суровыми нитками.
