– А завтра ты и я едем на Северный фронт агитировать против этой дурацкой войны. Готовь чемодан.
– С какого перепугу так вот вдруг? Что еще за новость?!
– Это не новость. Это приказ. А мы с тобой люди партийные. Что у нас за неподчинение бывает?
– Знаем, плавали. Думаешь, Боря хочет убить тебя?
– Меня? Нет, конечно. А вот тебя – точно! – искренне рассмеялась Мира.
– Не ревнует, говоришь? С глаз долой из сердца вон. Ну, и чем тогда твой муженек отличается от меня?
– Ты прав. Почти ничем. Все вы собственники и самцы. Но он мой. А ты пока нет. Собирайся. Завтра в шесть утра выезд с Царскосельского.
– Черт. Только с братом нашлись. Младшим. В универ зачислили. Вечером договорились встретиться.
– Встречайся, успеваешь. И еще вот что… Не грусти, Марута. Живи моментом.
Мира одним плавным движением стянула с себя невесомый шелк, глаза ее увлажнились, стройное тело похотливо выгнулось.
Сергею захотелось вспылить и выбросить вертевшую им как хочет сучку из постели, но Мира улыбнулась так по-детски искренне, что вся злоба куда-то испарилась. Сергей раздвинул торсом напрягшиеся ноги любимой и лег сверху, вжав хрупкую фигурку в тряпичный матрас. Еще мгновение – и он, забыв о пустых обидах, яростно целовал податливые губы, вбивая в кровать стремящееся навстречу покорное тело.
Невский насквозь пропах пирожками. Запах прибивал мысли о высоком. Как ни пытался Мишка не обращать внимания на аромат, вспоминая мудреные слова, закинутые в подсознание умными лекторами, но желудок ворочался и стонал, требуя забросить в него хоть что-нибудь. «Амфибрахий, анапест, синекдоха, гекзаметр, оксюморон», – чуть не вслух бубнил голодный юноша, шаря рукой в дырявом кармане пиджака в робкой надежде найти закатившийся за подкладку медяк. Но мечты не сбылись, ибо такова бедная студенческая жизнь, почти как в дурацкой университетской песенке: «ни копейки в кармане, и желудок пустой, свой ботинок жует студент молодой».
– Черт, жрать-то как хочется! – простонал семенящий рядом коротышка, новый приятель Мишки, соратник по снимаемой комнате Костя Зубенко.
Аккуратно прилизанный бриллиантином, мелкий, на высоченных каблуках, Зубенко был всегда голоден и, наверное, потому всегда зол, сварлив и циничен. Злая фамилия не очень подходила конопатому с широким мордовским лицом наследнику небогатых торговцев из Вильно.
Впрочем, пытаясь как-то компенсировать субтильность внешности, при каждом знакомстве Костя жал протянутую ему ладонь со всей мочи своего отнюдь не богатырского тела, делая при этом зверское лицо, должное означать, что он, Зубенко, – парень серьезный, жесткий, быстрый на расправу. Впрочем, нарочитая напыщенность и высокомерие «метра с кепкой» никак не вызывали уважения, так страстно желаемого Константином, а скорее наоборот – провоцировали едва сдерживаемое недоумение, зачастую переходившее в смех.
Любому пытливому взору сразу было понятно, что Костя страдает целым букетом рефлексий, чудным образом смешавшихся в его быстром мозгу в странный коктейль: что-то среднее между манией величия и комплексом неполноценности.
– Главное не думать о пирожках! – дружески посоветовал Мишка.
– Ладно. Я не буду думать о твоих пирожках, а ты тогда не думай о моем горячем гороховом супе с подкопченными свиными ребрышками. И о яичнице с шипящими в жиру шкварочками, с багетом, румяным таким, как девица в мужской бане, – тоже не надо думать.
– Ты издеваешься? Я по-человечески просил! Ни слова о еде, пока не получу гонорар. Пять газет взяли статьи. Так что шансы есть. Давай о высоком.
– Мне папаша только первого числа зачислит. Эх, через недельку – расстегайчики с зайчатинкой! Понял. Не в ту степь. Отвлечемся! Так какого этого самого ты меня ведешь в шапито?
– Я веду? Наглец! Это ты увязался! Не «в» а «к» шапито. Почувствуй разницу. И у меня там деловая встреча. С братом родным. Чуть нашлись. Полгода искались по всему Питеру.
– Так я чего? Может, брательник деньгу подкинет. Картохи купим. Я, знаешь, какой мастак картоху жарить? Мня-мня-мня!
– Заткнись. Или…
– Или чо? А?! Ну! Договаривай! – настроение у Зубенко резко изменилось. Он запетушился, да так, что лицо побледнело и тут же пошло багровыми пятнами. По плотно сжатым кулачкам психа было понятно, что опять задеты какие-то глубинные струны раненой души, и недомерка тянет выяснить отношения, чтобы в который раз получить по широкой роже.
– Все. Выдыхай. С твоей злостью, Константин, сторожем надо работать.
– Серьезно? Надо подумать. Хорошее дело. Тем более что днем я занят. А ночью… Дай мне винтовку, мышь не пробежит. Спасибо за совет.
– Не за что. Я вообще-то шутил.
– Дурак ты, Мишка. Это ты так думаешь, что шутку пошутил. А это – ценная мысль! Получать деньги ни за что. Мечта! К этому надо стремиться!
– Надо заявить о себе. Вот мечта. А деньги… всего лишь приятная добавка к успеху.
– Ой! Деньги нас, видите ли, не интересуют. Скажи, что слабак и характер у тебя мягкий, поэтому статьи твои во всех оппозиционных газетенках на самом видном месте, а гонорары – тю-тю – зажимают. Бери меня агентом, я наши денежки вместе с кровью высосу!
