– Я, как помнишь, мало чего боюсь. А вот ты осмелел. Или память подвела? За мной – пуля для тебя. Надеюсь, помнишь, за что, а, Цейтлин?
Человек-гадюка поморщился, подергал скулами, всем видом показывая, что огорчен тем, как беседа катится не в ту сторону. Шмыгнул длинным горбатым носом и намеренно тихо, чуть ли не шипя, выдавил заготовленную заранее тираду:
– Сережа. Наши с вами уголовные приключения давайте оставим там, в темноте общего прошлого. Ведь я теперь не тот Яшка Цейтлин, а просто товарищ Гвоздев. Партийная кличка, приклеилась, знаете ли, намертво. Мы же с вами соратники нынче. Коллеги, так сказать, по борьбе с мировым капиталом. Видимо, судьбе было угодно устроить так, что я с некоторых пор руковожу таки ячейкой, в боевом крыле которой вы числитесь. За Боже ж мой, прошу смириться с этим грустным фактом.
– Что за…
– Чертовщина? И не такое бывает, – Яшка ощерился крупными лошадиными зубами. – Предупреждая дальнейшие вопросы, я у вас по поводу завтрашней экспедиции на Северный фронт. С поручениями и инструктажем. Видите ли, это я принял решение о вашей с Мирой совместной поездке. В честь старой дружбы. Хотя муж вашей, кхм, знакомой был несколько против.
– Сука ты, Яшка. Думаешь, завалить тебя партийная дисциплина помешает? Не попался ты мне сразу… А сейчас… Руки не охота марать.
– Ох..Ну как же вы не поняли, нету Яшки, пришел ваш руководитель товарищ Гвоздев. Я тоже таки рад вас видеть, Сереженька. А что касается наших давних дел, то, каюсь, таки хотел проглотить весь кусок. Ну, не вышло. И вам не судьба была, и мне. И что такое деньги, Сережа? Орудие, чтобы добыть влияние, не больше того. Спасибо товарищам по каторге: показали, разъяснили. Деньги – чушь, лопата, которой расчищают дорогу к своей свободной воле. Это факт, увы, – черный человек вальяжно закинул ногу за ногу, порылся в карманах и, достав оттуда жестяную коробочку от монпансье, подцепил на длинный ноготь щепотку белого порошка. – Зачем куда-то копать, если главный приз валяется на обочине? Присаживайтесь, Сережа, наша с вами беседа обещает быть долгой, как Екатеринбургский этап, шоб ему пусто было.
Запеченный в печи заяц выглядел аппетитно, но Лаевский лениво и не в настроении ковырялся в тарелке серебряной вилкой.
Полковника одевали грустные думы: «Надо же, так опростоволоситься перед войсками. Как бы не стать посмешищем. Досадная слабость. На бумаге все проще. О, все эти трупы…Ужасно! Отвратительная необходимость».
– Алеша, будьте добры, – Тимофей Ильич кивнул в сторону уже несколько раз пустевшего лафитничка.
– Всенепременно-с.
Адъютант с готовностью наполнил рюмку. Лаевский одним жадным глотком опрокинул прозрачную «Смирновку» в широко открытый рот, занюхал корочкой хлеба и тут же жестом показал наполнить еще.
– Видите ли, Алеша, ситуация сложилась глупая. Мы же с вами интеллигентные люди, и вполне естественно, что все эти варварские ритуалы, ммм… этот вынужденный расстрел, например, вызывают у приличного человека ммм… отторжение на обычном физическом уровне.
– Так точно-с!
– Спасибо. Но ментально! Ментально мы сильнее, гораздо сильнее всех этих варящихся в своем кровавом дерьме ротмистров! Вы согласны?
– Так точно-с!
Полковник снова махнул рюмку и, не дожидаясь замешкавшегося Алеши, наполнил ее снова и тут же выпил, не закусывая и даже не морщась, по своему обыкновению.
– Допустим, я оказался не совсем там, где мне надлежит быть. Что ж? Опустить руки? Уподобиться среде? Дудки! Кто-нибудь – да. Но не Лаевский! М-да. Ибо в каждом обществе, а армия тоже общество, не спорьте, есть центр влияния. Это нормально. Как учит нас Макиавелли, достаточно воздействовать на этот центр, подчинить его, а если не выйдет, сломать! И – оп! – ситуация снова под вашим контролем. М-да, мне кажется, что этим центром, авторитетом должен быть и стану я по причине должности и звания. А что имеем пока? Какой-то там ротмистр, как его?
– Булатов-Вашкевич, ваше высокоблагородие.
– Да! Отвратительный хамоватый тип. Воздействию он не поддается. Быдло. Толстая кожа. Значит, нам ничего не остается, и мы будем что? Правильно! Ломать! Хребет! Через колено! Как вы думаете, Алеша, у этого вашего… есть слабости? Может быть, привязанности? Не стесняйтесь, мы же с вами в одной, так сказать, …э …обойме!
– Не знаю. Конь у него, на свист приходит, умный, зараза. Сам видел, как они разговаривают-с.
– С конем?
– Так-с, конь молчит, конечно. А Булат этот вполне разговаривает с ним, как с человеком. Да-с. Не хотелось бы сплетничать. Но… еще с сестрой милосердия, Верочкой, как бы роман-с. Все в полной ажитации и в восторге от этой истории. Она его в лазарете с того света вытащила, а по выздоровлению написала просьбу их сиятельству, дабы последовать за возлюбленным на фронт. Прямо Орфей и Эвридика, только наоборот!
– Ну, вот же! Пр-э-э-э-лестно! – озаренный какой-то мыслью, Тимофей Ильич тяпнул еще рюмочку и с удовольствием принялся за зайца, да так, что кости затрещали на крепких, чудом сохранившихся к почтенному возрасту зубах.
