Темнело. По периметру огромного шатра цирка-шапито молчаливые рабочие зажгли газовые фонари. Синие огоньки мерцали, окруженные тысячами слетающихся и тут же падающих на землю мотыльков.
«Точно, как с любовью. Мы стремимся к ней, к этому светлому, неземному чувству, оно согревает нас теплом, которого так не хватает в потемках чувств. Опьяненные, восхищенно кружим рядом, не подозревая, что, скорее всего, этот свет, весь этот волшебный свет, то, что зовется любовью, не совсем то, что нам кажется, и даже, наверное, не для нас создана.
Свет, вспыхивающий в душе, нечто придуманное высшим разумом, чтобы ему было удобней ориентироваться в кромешной нашей темноте. А мы толкаемся, деремся за что-то, чем по определению не можем обладать хотя бы в силу ограниченности разума и чувств. Мотыльки, да и только.
А победители, самые дерзкие, кидаются в пропасть этого божественного источника тепла и света. Сами надеются стать светом, обрести бессмертие. Но на деле просто гибнут в дурацком восторге от прикосновения к случайно зажженному Господом огню любви, а это лишь фонарь – маяк мира совершенных существ с более развитыми чувствами, и все это мы видим, но не можем осознать, потому как – за гранью понимания».
Мишка смотрел на расходящуюся гогочущую бурно жестикулирующую публику и едва не плакал от огорчения. Брат, с которым не виделись долгих четыре года, на встречу не пришел. Мало ли, бывает, может, что-то срочное? Всякое случается. Обидно, что адреса брата у Мишки не было. Связь была лишь через письма Ганны ему и Сергея – матери.
Едва договорились, две недели ждал встречи, и вот… снова безликое «до востребования». Ищи теперь старшего Маруту по всей столице. И ведь мог попасть на представление, сидеть рядом с очаровательной Полиной, смеяться, слушать ее глубокий чувственный голос. И вот все это не сбывшееся маленькое счастье оказалось принесенным в жертву. И чему? Увы, пустому ожиданию.
– А вы все ждете? Какой вы… упорный, – сердце Мишки екнуло, он обернулся, так и есть: за спиной стояла Полина, улыбающаяся чуть ли не во все тридцать два жемчужных зуба. Чуть поодаль откровенно ржал Зубов, невинно пытающийся взять под локоток Владу и тут же ретировавшийся под ее гневным взглядом.
– Все. Сдаюсь. Не пришел. Наверное, что-то случилось, – Мишка пожал плечами, чувствуя неловкость от явного внимания девушки.
– Бывает, – в глазах Полины сверкнули азартные искорки. – Константин вызвался нас проводить. А вы?
– Ну, мне кажется, что двухчасовое ожидание – это за гранью разумного, поэтому Михаил присоединится к нам! – тоном, не терпящим возражений, заявила Влада. Она быстро подошла к сидящему на железном ограждении Мишке и решительно протянула ему узкую ладонь. – Хватит ждать! Вставайте! Уходим!
Опешив от ее напористости, Мишка смущенно кивнул головой и, не обращая внимания на протянутую руку, суетливо вскочил, делая вид, что сметает с брюк несуществующую пыль.
– Барышни, в благодарность за этот прекрасный вечер, отныне и впоследствии, вы находитесь под моей защитой! – вполне серьезно заявил Зубенко, сделав при этом такую грозную мину, что девушки прыснули со смеху.
– А что такое? Что я не так сказал?! – вспыхнул Костя, сжимая маленькие кулачки и едва не подпрыгивая, как обычно.
– Все нормально, – успокоил вспетушившегося товарища Мишка. – Там клоун высунулся за твоей спиной. Вот барышни и … – Мишка незаметно подмигнул Полине, как бы приглашая подыграть в щепетильном вопросе Костиного самолюбия. Полина едва заметно кивнула.
– Точно? – подозрительно спросил Зубенко.
– Точно! Клоун! – трагически заявила Полина.
Но тут уже не выдержал Мишка и неприлично громко заржал. Барышни охотно поддержали. Мишка почувствовал, как на глазах истончается и тает невидимая стена осторожности между ним и забавными незнакомками, и через прорехи в ней появляются робкие лучики доверия и взаимной симпатии.
Лишь Костя, не понимая, что происходит, то бледнел, то краснел. При этом он суетился и причитал, как пятилетний ребенок: «Чо такое? Чо вы все ржете? Дураки, что ли? Да ну вас!» – чем довел компанию почти до смеховой истерики.
Станислав сидел за столом, сколоченным грубо, но на века, каким-то добросовестным латышом, смотрел на пляшущий огонек керосиновой лампы, полностью растворяясь в прихотливой игре пламени, наслаждаясь случайным провалом в то бездумное состояние, когда ты являешься лишь кусочком мира, одним из предметов деревенской хаты, не более. Но и не менее.
Именно в такие моменты испохабленная внешней жестокостью душа убегает куда-то зализывать раны, оставляя подсознание наедине с самим собой, в счастливом младенческом неведении.
Сознание растворялось в огне, а где-то там, на окраинах восприятия, суетилась у печи пухленькая Вера – женщина с наивным лицом подростка.
