А через год Машеньку родила. И будто свет появился в темноте. Появился смысл в жизни. Главное. То, ради чего стоит. Можно стало терпеть. Понимаешь? Ради нее!
Он ввалится, куражится надо мной, лупит чем ни попадя, а я будто не здесь: о Машеньке думаю. Чтоб не проснулось мое солнышко там, за стенкой. Терплю. Реву да губы в кровь кусаю, но в душе светло, потому что есть ради кого жить. И дальше терпела б. Не в тягость. Доченька смешная такая. Смех, как колокольчики. Она хохочет, а я словно душ приняла. Грязь смыта. И я снова чистая. Вот…
В тот вечер злополучный очень пьяный приполз. Не смог даже избить меня как следует. Прямо в прихожей и уснул. Если б знать… Убежала б с Машенькой прямо по морозу в чем мать родила.
Только я думала, что уснул. Вскочила от выстрела. Стоит. Глаза пустые, как две дыры в черепе. Ружье дымится. Чувствую больно, рукой двигать не могу. Кровь. А он смотрит на меня, будто не узнает, и так тихо-тихо: «Черт! Черт!» – и ружьем тычет в меня, будто я призрак какой. Я Машеньку хвать, а она …кровь, липкая такая. Обмякла. Теплая еще. А у меня мысли дурацкие, как же я кровь с волосков ее смывать буду?
Дальше не помню. Очнулась, смотрю ружье это проклятое у меня в руках. Приклад разлетелся. Этот – на полу. Вместо головы – месиво какое-то. Вот…
Потом почти год в дурдоме. Током меня били. Суд. Оправдали. Но Машеньки, ангела моего, нет. Три годика ей теперь всегда.
Вера закрыла глаза, поджала губы, словно сглотнула что-то горькое, вздохнула и почти безжизненно продолжила: «Не переживай. Это не ад. Я в нем была. Там хуже. Наоборот, с тобой – хоть какое-то подобие жизни. Люблю тебя. Поешь, пожалуйста. Старалась ведь».
Булат покарябал ложкой по дну глиняной миски. Есть не хотелось. Умом понимал, что надо бы обнять эту запутавшуюся в страданиях птаху, сказать что-то нежное успокаивающее. Только вот сердце подсказывало, что не стоит этого делать. Ложная надежда на взаимность – худшая из отрав. Не заслужила чистая душа двуличия и очередного разочарования, пусть будет так, как есть.
Внезапно бухнула входная дверь, вбежал запыхавшийся бледный солдатик Войцех. Парнишка выпучил глаза, попытался что-то сказать, но не получилось. Прервавшееся от быстрого бега дыхание не давало ему вымолвить слово. Боец согнулся, держась за правый бок, и лишь хватал воздух, пытаясь отдышаться. Стас дернулся было построить наглеца, ввалившегося без всякого предупреждения, но быстро сообразил: что-то произошло.
– Выдохни! А теперь вдохни глубоко. Не спеши. Что?!!
– Там… там… Вашбродие! Конь! Серко ваш! Слышу… бьется, хрипит! Зашел, а там!
Стас сам не понял, как взвилось послушное тело над столом. Он не выбежал, выпрыгнул в дверь. Побежал изо всей мочи, не разбирая дороги, напролом через хилый частокол забора, лишь чертыхнулся, споткнувшись о валявшуюся колоду.
Мельком проскользнула дурацкая мысль, что забыл надеть сапоги, да что там сапоги, бежал в одних подштанниках, не чуя под собой ног.
Из темного чрева сарая доносились тяжкие, почти человеческие вздохи. Скудный свет болтающейся под потолком «летучей мыши» освещал огромное животное, которое стонало и било копытами по дощатой перегородке в тщетных попытках поднять с устланного соломой пола свое могучее тело.
Такой растерянности Булат не ощущал давно. «Как же так? Серко, которого не брала вражеская пуля, друг, спасавший не раз и не два от таких передряг, в которые и поверить сложно. Конь только по виду, а на деле – преданный друг, лишь по недоразумению природы живущий в теле животного».
Стас присел на корточки. Серко доверчиво, словно ребенок, уткнулся мягкими теплыми губами в ладонь ротмистра и замер, постепенно успокаиваясь. Булат гладил друга по жесткой гриве, смотрел на самолично заплетенные косички, сделанные коню по последней гусарской моде, и через силу, заставляя себя, разглядывал сочащиеся свежей кровью раны на ногах Серко. Сердце выстукивало в висках робкое: «А вдруг не так все страшно? Царапины?». А холодный рассудок уже выносил приговор: сухожилия перерезаны, ходить не сможет никогда. Почуяв беду, приняв ее, простившись с надеждой, Станислав едва сдерживался, чтобы не заплакать. Он склонился над чутко повернувшимся ухом, зарылся носом в гриву Серко, вдохнул терпкий запах лошадиного пота, невольно сжал холку так, что конь недовольно всхрапнул.
– Тише, тише, Серко. Ну что ж ты, дружок? Как же так? Как же мы с тобой? А?
– Это ж какой падлой надо быть? Конь-то в чем виноват? – тихо, будто боясь помешать общению друзей, прошептал прибежавший следом Войцех.
Стас вздохнул. Еще чуть погладил шею коня жесткой огрубевшей от сабельных мозолей ладонью, тщательно, по-отечески вытер лившиеся из глаз Серко слезы и спросил безжизненно:
– Оружие есть?
– А? Мне, что ль? Ну! Это самое – маузер.
Булат молча протянул широко раскрытую ладонь за спину, властно, не задумываясь о возможности отказа.
– Эт самое… может, не надо? К доктору конскому надо бы вначале? А? Командир?
– Дай. И выйди.
