Персональная сестра милосердия, ангел-хранитель, пожалуй, единственный в этом мире человек, любящий его просто за то, что он есть, со всеми его хорошими и дрянными сторонами. Одна на всем свете душа, понимающая, что все хорошее и плохое в Булатове смешалось в монолитный сложный характер так, что, если попытаться отделить одно от другого, то душа его не выдержит – истечет кровью.
Почти как тело, тогда, в шестнадцатом году. Когда все доктора сказали «брось, пустое, с сепсисом не живут».
Лишь Вера, полностью оправдывая имя, данное родителями, не слушала никого, все суетилась у крутившегося в бреду полутрупа. Просто меняла пропитавшиеся потом повязки, засовывала пальцами порошки прямо в бессмысленно раззявленный рот «не жильца». Выходила! Назло всем – судьбе, докторам, смерти!
Странное дело, когда воин пришел в себя, она чуть ли не начала ревновать его к себе самому, лежавшему без сознания.
Как так? Еще недавно она решала, когда попить, когда обтереть влажной тряпкой, когда подсунуть железную утку. Ей было не в тягость. Сложнее стало, когда бедолага, не обращая внимания на расходящиеся швы, жестко отводил ее руку и, играя желваками от боли, чуть ли не испепеляя ее взглядом, шипел «С-сам!». А потом смирилась. Как смиряется мать с самостоятельностью выросшего сына.
Сама виновата: не заметила, как все ее личное пространство сузилось до одного яркого, как пламя, мужчины. Когда осознала, испугалась сразу, а потом подумала: «Значит, Богу так угодно, чтобы я была его тенью». На том и успокоилась. Лишь одного не учла, без Булата жизнь становится серой и совсем неинтересной. Потому и пробила лбом все преграды, насмешки и неприятие любимого, возмущение начальства, косые взгляды подруг. Ведь это все мелочи по сравнению со счастьем быть хотя бы тенью любимого, которого ты выдернула из небытия, пусть немножко и придумала образ, но полюбила по-настоящему, навсегда.
Вера суетилась, стараясь не шуметь особо. Она чуяла внутренним женским чутьем: вся ее скопившаяся нежность и готовность пожертвовать собой ради него, единственного, любимого, не стоят в этот конкретный момент и ломаного гроша. Что она? Мошка, каким-то божественным чудом прилепившаяся к нему, временная спутница, обслуга. Заметит ли, если она вдруг исчезнет? Понятно, что нет у жестокого рубаки послабления не то что к близким – к себе.
Как вырасти росткам любви и привязанности на камне, в который превратила война его душу? А ведь молодой парень, почти ровесник. Что, если бы встретились в мирной жизни? Увы. Не было бы ничего. Слишком разные. Не обратил бы внимания на серую мышку. Перешагнул бы и не заметил. Грех роптать на судьбу. Пусть не любит, но привязан, чувствую. Не печалиться главное, ведь своей любви столько, что хватит утопнуть обоим.
Живем одним днем. Когда возвращается с похода по немецким тылам, исхудавший, злой, как черт, с этим волчьим взглядом, в котором тоска и боль… Вот – праздник: обмыть его, сбрить наголо отросшую обовшивевшую в разъезде шевелюру, перевязать и почистить от гноя старую открывшуюся рану. Прижаться всем телом к груди, чувствуя, как из мышц взведенного, будто стальная пружина, тела по капельке, нехотя, уходит напряжение, и во взгляде проявляется чуть человеческое вместо звериного.
Такая, видать, судьба у тебя, Верка: любить без ответа, без надежды на взаимность. Больно, что он принимает как должное. Пусть сложно, и в сердце нет-нет и закопошится раздавленная давным-давно гадюка девичьей гордости, но лучше так, чем никак. Любимый, не родной мой. Только бы рядом быть. Чего еще? Счастье и есть.
– Поешь?
Стас медленно, нехотя сфокусировал взгляд на сидящую перед ним Веру. «Простое русское лицо. Забавное, даже милое. Веснушки. Русые волосы, заплетенные в куцую косичку. Ничего примечательного, если бы не глаза – добрые, грустные. Посмотрит, и такое чувство, будто солнце пощекочет лучами. Почему она рядом? Или мой ангел-хранитель устал от бестелесности и воплотился таким вот слегка неуклюжим образом?»
– Вера, зачем ты здесь? Грязь, кровь, страдания, смерть – не твое это. Зачем?
Вера тихо улыбнулась, пошевелила пухлыми губками, пытаясь облечь в слова, всколыхнувшиеся в душе неудобным вопросом.
– Вряд ли поймешь. Очень женская история.
– Я понятливый. Расскажи. Мне понять нужно. Знаешь, такое чувство, что я тебя тяну за собой. В ад этот. Я пропащий, зря ты со мной. И…
– Знаю, что не любишь. Только мне все равно. Я ведь замужем была. И все у меня было, как у всех. Муж, ребенок. Девочка. Беленькая такая, волосы, как одуванчик, пушок – казалось, дунь, и полетят волосики по ветру. Машенька. Муж старше. Солидный человек. Богатый. Родители долго уговаривали: «Твой шанс. Не вечно в девках ходить». А что я? Семнадцать лет. Мозгов, как у курицы. Повенчались. Мучилась с ним. Не любила. Ревновал, как черт. К дворнику, к извозчикам, к брату своему. Ему все равно было, кто на меня посмотрел. Бил нещадно, а потом пьяный лез. Заводило это его, что ли? Перегар вечный. Жирное тело. Мерзко. Повеситься думала, только как? Спасибо, вера в Бога удержала.
