Дети грядущей ночи полностью

На потолке заморгала красная лампочка, и выпускающий деловито, одним движением, открыл узкую самолетную дверь. Заложило уши, в салон вихрем ворвался морозный воздух. Сергей напрягся, понимая, что вот оно «время Ч». Автоматически пощупал, хорошо ли законтрована кобура с увесистым ТТ, подмигнул Клавдии, которая, в отличие от других бойцов, слегка побелела и поджала тонкие губы. По отмашке выпускающего встал первым, сгибаясь, чтобы не дай Бог не зацепить чего лямками парашюта, подошел к темной ревущей бездне, поставил носок валенка на угол, попытался всмотреться в беснующуюся темноту, но, почувствовав хлопок по плечу, оттолкнулся и выбросил тело в морозное жерло визжащей пустоты.

Ночное небо огромными мягкими ладонями схватило и начало вращать, намереваясь вытрясти душу из человечка, возомнившего себя птицей. Сергей сжался в тугой комок и сосредоточенно начал считать: пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… Рука что есть силы дернула висящую на левом плече железку. Кольцо! Купол! Хлопок! Раскрылся купол, и наступила завораживающая тишина.

«Ну, вот и порядок. Почти дома. Подумаешь, небо. Не страшно. А от поездов до сих пор ежики по спине гуляют. Когда это было? В семнадцатом, что ли? Точно. Черт, как же я ненавижу поезда!»

Солнце полосовало лучами по черной туше паровоза. Клубы пара, словно белоснежные облака, проносились мимо открытых окон, и Сергею представлялось, что каким-то чудом, задворками через помойку и скотный двор он прокрался в рай, да не один, а с любимой.

Чем не Эдем? Облака, пьянящий ветер, убаюкивающее, мерное покачивание вагона, Мира, уткнувшаяся в книгу. Радость, круто замешанная на осознании того, что все питерские неприятности, долги и проблемы уезжают все дальше и дальше, сморщиваются, стираются до полупрозрачности, растворяются в мелькающем пейзаже. Даже горечь от не сложившейся встречи с братом под этот мерный перестук перестала ворочаться камнем в душе, заснула, перегруженная новыми впечатлениями, точь-в-точь, как младенец на теплой груди матери.

«Что толку страдать о вчерашнем, когда у самого впереди неясность и туман? Можно раскаиваться в чем угодно, только далеко ли уедешь на таком дешевом топливе? Зачем переживания тому, кто не знает, какой вызов подкинет судьба в ближайшие несколько часов? Все это слабость, а слабые гибнут первыми. Главное сейчас, что я здесь, со своей женщиной. Не дать бы ей пропасть в той огненной пропасти, в которую тащит нас паровозом, а там… посмотрим».

Сергей курил, щель в окне услужливо высасывала дым папиросы, и с каждой минутой росла поселившаяся в его сердце безмятежность, накрывая приснувшие звериные инстинкты пушистым одеялом неги и беспечности.

Проводник в черном кителе с двумя рядами надраенных пуговиц с трудом протискивался сквозь толпу пассажиров, расположившихся прямо на своих кулях в узком проходе. Сергей от нечего делать попытался угадать, кто эти люди, куда и зачем едут.

Вон старуха с перевязанной головой, закрывшая глаза, с безвольно повисшими желтушными руками. Измучила ее болезнь. Наверное, ездила к столичному светиле доктору. И толку? Близкая смерть иссушила ее кожу, выпила блеск в глазах, поселилась даже в скрюченных пальцах. Странное дело, наступает момент, когда ложь по отношению к самому себе и жестокой реальности мобилизует резервы организма, не дает кануть в небытие с миром.

Сергей с симпатией глянул на еле дышавшую полупокойницу. Правильно. Пока есть малейшая возможность, надо карабкаться. Кремень.