— Ну да. Наверное. Ведь здесь есть вход. Правда, вход никогда не бывает выходом.
«Спасибо, уже заметил» — вспоминая парадные двери больницы, подумал Аллен, и тут же в голову пришла мысль, что здесь могут быть и другие двери.
— Тогда зачем ты сидишь здесь, в этой узкой, тесной палате? Или это всё-таки карцер?
— Что значит тесной? И я же уже говорил... тебе ведь? Больше некому. Не уходи отсюда, — с другой стороны послышался глухой удар, и голос говорящего стал немного ближе, будто парень полностью распластался по двери, — я устал очень от грязного красного везде. От криков и обвинений. Знаешь, они говорят, что я сошёл с ума и виноват во всём этом… Я раньше-то сидел тихо-тихо. Здесь был кое-кто, да он-то мне что, а она спешила очень. Расскажи мне, как у тебя?
— Может быть, лучше выйдешь? Здесь же открыто. — Аллен не был уверен желает ли на самом деле, чтобы этот тип вышел. Вдруг и правда сумасшедший? Или маньяк какой-нибудь. Они со стороны могут казаться вполне дружелюбными, милыми личностями.
— Опасно. Они раздерут меня в клочья и поделят на двадцать восемь трофеев, но загребут их всего три рыбака. Рыбаки рыбачат с острыми крюками…
— А что ты говорил про палаты? Что там искать? — у Аллена возникло стойкое ощущение, что его собеседник заговаривается или бредит, и началось это с того момента, как всплыла тема демона. Поёжившись, юноша в который уже раз обвёл контуры узкого коридорчика лучом света, остановив на двери в основной коридор и, подобравшись ещё плотнее к двери карцера, приготовился слушать.
На сей раз его собеседник долго сопел, прежде чем ответить.
— Здесь, за дверью палаты, должны быть. Они обычно закрыты, нужно ввести код, — речь юноши из-за двери теперь была вдумчивой, а предложения рубленные, с небольшими паузами между. — Он всегда один и тот же. Левый верхний угол, нижняя середина, сердцевина дважды, вот и весь код. Запомнил?
— А ты откуда его…
— Я видел, когда меня тащили. Так вот, на самом деле палат там… нет. — последнее слово Аллен едва услышал, потому что произнесено оно было тихо-тихо. — Там двери, только не прельщайся, что много, одна будет той, что ты ищешь, Они её не видят. Это будет другая дверь — твоя!
— Моя?
— Твоя! В неё и заходи, зайдёшь в другие — никогда не выпутаешься. Голову с плеч, в лучшем случае.
— Очень мило. А без такого риска никак нельзя? Может там, есть какая-нибудь универсально верная дверь?
— Может, останешься здесь, раз уж боишься? Расскажешь, как снаружи? Как вообще… За городом, да?
Боится? Аллен не был уверен, что это правильно — бояться. Не слишком ли тяжёлой ношей будет его страх? И возможно ли бродить по этим тёмным коридорам обесточенного здания без страха?
— Да. И там всё как обычно, люди живут. Ты вообще помнишь, как вне города? — сбивчиво ответил Аллен, уже не помня точно, смысл вопроса.
— Я в него-то не пойду ни за что. А ты мне про «вне». Ну что за шутки? – не смотря на вопрос, голос парнишки был очень грустным.
— Расскажи что-нибудь ты лучше.
— Я? — похоже, парень за спиной был сильно удивлён и взволнован таким поворотом. Аллен мысленно похвалил самого себя. — Но мне нечего рассказывать… Хотя, я могу рассказать сказку об истине.
— Сказку об истине? Давай. — что угодно, лишь бы продолжать разговор, пока не вернётся душевное равновесие.
— Только она короткая, эта сказка, потому что я не помню подробностей.
— Рассказывай, как умеешь.
— Жила была на свете Истина…
Аллен хмыкнул, подумав, что это уж как-то совсем по-детски начинать сказку вот так.
— Но она никому не нравилась. Не то чтобы она была некрасивой, просто Истина… была непохожей на людей и выходила за грани их понимания. Она была человеком, но в то же время в ней явственно ощущалось нечто чужое. Говорили, что она видит их всех насквозь, говорит чушь и даже выглядит как-то совсем неприлично. Люди её не любили.
— Люди любили ложь?
— Лжи не было. Люди любили друг друга и самих себя. А Истина им не нравилась. Её часто обижали, не давали появляться на улицах, били, пытались сделать такой же, как и все, но ничего не выходило. Если они пытались бить её розгами, то обязательно после первой пары ударов начинали сечь друг друга. Если желали резать, нож вдруг оборачивался лезвием прямо в живот нападавшему. Если пытались сжечь, огонь оборачивался на их собственные дома. Люди говорили, что Истина не только не такая, мешающая им жить, как они желают, но ещё и приносит им слишком много боли. Потому что вскоре практически любой житель уже попытался убить её и сам получил по заслугам, только лишь глядя на неё вспоминал боль, негодование и ярость.
Люди долго не могли решить, что же им со всем этим делать. А потом появился один очень хитрый мужчина, что обычно наблюдал со стороны, но не нападал сам и предложил просто Истину… похоронить.
И все поддержали эту идею.
Они пришли к Истине, когда та спала, повязали старательно и похоронили. Так как боли они ей не причиняли, то почти не получили и сами.
