– Маша! Маша-а! Ты где? Маа-шааа!!!
– Мама, я боюсь, что это?
– Не надо, не надо, сейчас все уедем…
– Кафедра сварки, сбор у левой стороны крыльца!
– Ма-шаа! Девочку не видели? Маа-ашаа!!
– Дульчинский где? Дульчинский где, я тебя спрашиваю? Бегом в третий корпус!
– Бомбардировщики НАУ были подняты по боевой, – бубнил кто-то в толпе прямо над самым ухом Виктора, – почему, не успел услышать, объявили тревогу…
– Слышал. Слышал. Первые удары по Москве и Берлину почему-то. Наши тоже запустили в ответ. Может, нас успеют вывезти.
– А рейх? Ноты протеста…
– Какие ноты? Какие, к такой-то матери, теперь ноты?
– Кафедра сварки! Кафедра сварки, здесь сбор!
Ворота корпуса открылись, и оттуда выехал институтский грузовик. «Женщины и дети! Только женщины и дети!» – орал кто-то в жестяной рупор. Выехал еще один грузовик.
«Да, не оправдали вы надежд, товарищ эксперт по самому себе. Не обеспечили. Человечеству теперь понадобятся совсем другие знания и совсем другой опыт, вам по жизни не знакомый. Хрен с вас толку, товарищ эксперт»
– Товарищ Еремин! Товарищ Еремин!
К Виктору протискивался милиционер с плоским прямоугольником ранцевой радиостанции за плечами.
– Сержант Лискин. Мне приказано сопроводить вас и предоставить место в эвакомашинах первой очереди.
– Место за счет кого?
– Ну, – несколько замялся Лискин, – кто-то позже поедет.
– Я не женщина и не ребенок.
– У меня приказ, – металлическим голосом произнес сержант, – военного времени.
– Вы же не будете в сотрудника МГБ стрелять? На радость противнику?
– А… а что делать? – сержант Лискин был явно не готов к такому повороту.
– Доложить обстановку и действовать по вновь поступившим указаниям.
Сержант отошел, но через полминуты вернулся, протягивая Виктору черную трубку рации.
– Старший лейтенант Хандыко, – раздалось в трубке. – Бывший гражданский эксперт Еремин! По плану военного положения вы переведены в военэксперты с присвоением звания младшего лейтенанта. Приказываю Вам немедленно следовать в пешем порядке к станции Орджоникидзеград, там сесть в эшелон с Профинтерна, направляющийся в район Ржаницы. По прибытии к месту назначения эшелона приказываю явиться к капитану МГБ Хростовскому и поступить в его распоряжение. Исполняйте приказ!..
«Младший так младший», думал Виктор, пробираясь сквозь заполненные людьми улицы к вокзалу, «звание все равно офицерское и со снабжением, небось, получше, а то знаем мы, какое в войну снабжение. Но, с другой стороны, и ответственности больше, чем у рядового состава, наверняка жить одной жизнью с солдатами и сержантами, а спать гораздо меньше, потому что за них соображать обязан». Потом до Виктора дошло, что рассуждать, как лично лучше устраиваться по службе в условиях начала мировой ракетно-ядерной войны довольно бредово, хотя и отвлекает от сознания нарастающего глобального трандеца. Возможно, у людей в таких ситуациях осознание мирового трандеца вообще не наступает, и каждый до последнего втайне надеется, что трандец хоть и глобальный, но не настолько, чтобы коснуться его отдельно взятой шеи.
До Орджоникидзеграда идти было не так уж далеко, минут от силы пятнадцать, но на каждой улице, что тянулась вдоль рассекавшей Бежицу железной дороги на северо-запад, к выездам из города, дорогу преграждали автомобили, автобусы, грузовики, набитые людьми. На перекрестках регулировщики неохотно перекрывали движение для пропуска пешеходов. Уличные фонари были погашены, окна домов не светились нигде, и лица людей, что в странном, неведомом Виктору порядке в это предрассветное время спешили на, очевидно, указанные им пункты сбора, озарялись только фарами машин, рвавшихся из города подальше от опасности.
Сирены вдруг перестали выть, но по улицам и дворам вдруг ожили бесчисленные громкоговорители-колокольчики, заговорили нестройным хором, странным изломанным эхом, которое повторялось и перебивало друг друга из-за каждого угла.
– Отбой воздушной тревоги… тревоги… ги… Граждане!.. раждане… раждане… В соответствии… вии… вии…
Виктору некогда было вслушиваться в эту многоканальную полифонию, он уже получил приказ и его будущие действия были предрешены, но хор радиорупоров каким-то странным образом заполнял все, весь воздух, пропитанный легким морозным туманом и нырнуть куда-нибудь в глубину, чтобы скрыться от их голосов, пронизывающих тело до нервных окончаний, было невозможным. Рупоры упорядочивали толпы людей и сообщали им направленное движение.
