На станцию Виктор успел к самому отходу эшелона, и, пока часовые проверяли документа, старая «эшка» времен выпуска первых пятилеток, уже дала сигнал к отправлению. К счастью, состав, трогаясь, поначалу медленно полз мимо армейской платформы со стороны автостанции, и Виктор успел вскочить на одну из открытых платформ с какими-то ящиками под брезентом, где сидели какие-то рабочие. Более-менее сносные места, то-есть за ящиками, которые прикрывали от встречного ветра, не осталось, и Виктору пришлось присесть по ходу движения, надвинув на глаза шапку, подняв воротник пальто, прикрыв нос и рот шарфом и держась за правый борт платформы – хоть и однопутка, но привычка опасаться негабарита на встречном сказывалась. Портфель он зажал между коленями.
Было темно, огни везде притушены, и Виктор с трудом догадывался, где идет состав. Мимо проплывали какие-то остановочные пункты, с собравшимся подле народом, переезды со скопившимися машинами. Ехать на платформе было неудобно – встречный поток воздуха студил незакрытые части лица, паровозный дым лез в глаза и нос, платформу жестко подбивало на стыках, как деревенскую телегу, дергало и мотало. Лязгали сцепки, на каком-то колесе рядом стучал напиленный ползун. Попутчики Виктора молчали.
– Коль, а Коль! – посаженным голосом решился наконец заговорить один из них, мужик в годах с усами с проседью и в ушанке с опущенными ушами, – ты че-нибудь из курева– то из дома прихватил?
– Не, Пахомыч, – откликнулся какой-то молодой парень. – Я ж бросил, и в хате ни шиша, даже махры для сада.
– Хреново. Теперь не достанешь.
– А по-моему, правильная политика была, чтобы курить бросали. Теперь и папирос не надо.
– Понимал бы ты… От курева зато жрать не хочется.
– А если ни жратвы, ни курева не будет? – подал голос кто-то из темноты, не различимый Виктору за складкой брезента.
– Тогда коры надо искать и хвои, – флегматично заметил тот, кого звали Пахомычем. – Хвоя, это чтобы цинги не было. А ее у нас в лесах вона сколько…
«Черта лысого», подумал Виктор, «тут сейчас осадков будет почище, чем от Чернобыля. Даже у нас почему-то думают, что в Хиросиме люди сразу чик – и сгорели. Хрена там. Большая часть долго умирала – от ран, под завалами, от ожогов, от лучевой. И здесь – фармацевтические заводы уничтожат, природная среда заражена, будут дохнуть от болезней и накопления радионуклидов. Даже ядерной зимы не надо. Гады, как все точно рассчитали…»
– Послушайте! Послушайте! – внезапно и чрезвычайно взволнованно заговорил худощавый человек, сидевший напротив Виктора, похоже, что инженер. – Брянск – я все просчитал – Брянск расположен очень удачно для ядерного нападения. Четыре района разнесены на площади, равной Ленинграду. В центре – представляете, товарищи, в центре у нас болото. И атомную бомбу будут кидать куда? Правильно, в центр. То-есть бомба упадет в болото. Это очень хорошо, что Брянск так построен! Это хорошо!
Частые гудки паровоза перебили его слова. Состав не остановился, а добавил ход, пытаясь уйти от опасного соседства с городом. Платформу стало мотать сильнее, и Виктор испугался, как бы она не сошла с рельс.
Вдруг перед его глазами словно сработала фотовспышка, все залил белый ослепительный свет, который не могли ослабить даже прищуренные от ветра глаза. Спину опалил жар, как будто сзади было раскаленное жерло домны. Рядом кто-то пронзительно закричал, то ли от боли, то ли от испуга. Виктор бросился вперед, на занозистые доски настила, прикрыв, как учили когда-то, голову руками. «Сейчас долбанет» – подумал он и открыл рот.
И тут до него дошло, что это, возможно, его последняя в этой жизни мысль.
