Романы Соколова я читал. Действовал в них отставной капитан, инвалид афганской войны. Потеряв под Гератом правую руку, он оставшейся левой творил справедливость, наводя ужас на воров в законе, воров вне закона, а также шпионов и террористов. Капитан наловчился бросать особые метательные ножи, за тридцать шагов попадая в спичечный коробок или негодяю в горло, по обстоятельствам, и потому, естественно, кличка у него была «Метатель». И книги назывались соответственно: «Метатель чистит город», «Метатель в зоне», «Метатель и президент». Сейчас Соколов заканчивал очередное творение, «Метатель едет в Багдад», но о чем оно, не говорил.
Если честно, никто и не спрашивал.
Наконец, он вытащил листок из машинки, добавил к двум другим листкам, спрятал листки в папку, а папку — в сейф.
— Итак, господа, вы пришли, чтобы сообщить мне пренеприятнейшее известие? — сказал он, не отойдя еще от творческого состояния, так как использовал свой фирменный литературный прием: цитируя классиков, немножко их перевирать.
— Да уж ты, верно, знаешь, — ответил Морозовский. — Куриный грипп на фабрике.
— Не падай духом. На земле живем, не на асфальте. Земля, она всегда прокормит.
— Прокормит, — после секундного размышления согласился Морозовский. — Если ее за долги не отберут.
— А ты не отдавай.
— К бунту зовешь? К топору? Против законной власти?
— Ладно, политики, — счел за благо вмешаться я, — не о том речь. У нас предложение конструктивное.
— Какое?
— Давай-ка организуем шахматный турнир. Официальный.
— Официальный по плану в декабре. Чемпионат района. А летом люди работают.
— Хорошо, полуофициальный. Кубок вызова, например.
— Кому вызов-то?
— Гриппу куриному. Несмотря на грипп и прочие невзгоды теплинские шахматисты сохраняли бодрость духа и с присущим им от рождения героическим оптимизмом демонстрировали району, области, стране и миру невиданное самообладание и веру в мудрость начальства. Звучит? — я едва не запутался, выдавая на-гора тираду. Все-таки справился.
— Что-то в этом есть, — признал Соколов. — Вроде изучения основ марксизма-ленинизма на льдине.
— Какой льдине?
— Какой-нибудь. Папанинской. Или той, на которую высадились после гибели «Сибирякова».
— Сравнил… Одно слово — писатель.
— Жаль, телефон никак не наладится. Под это дело у облспорткомитета нужно тыщонку-другую выбить. И прессу дать, показать работу лицом, — он посмотрел на телефон. Снял трубку, подул, совсем как я давеча. — Молчит. Вот что значит — нет мобильной связи.
Связи у нас в самом деле не было. Район маленький, бедный и донельзя отдаленный, потому операторы сотовых станций не спешили строить здесь передатчик или что там положено. К тому же над районом наблюдались какие-то отклонения в прохождении радиоволн — якобы из-за близости Курской магнитной аномалии. Радиоприемник на длинных и средних волнах трещал немилосердно, а на УКВ ловил один «Маяк» с ретранслятора в соседнем районе.
Повздыхав еще чуть-чуть, мы решили позвать Бахмагузина. Легко сказать — позвать, до совхоза «Плодовод» добрых пять километров, не докричишься.
— Я съезжу, — решился Соколов.
— Когда?
— Чуть позже, когда он с работы придет. Сейчас в совхозе самая работа. Яблони, они гриппом не болеют.
— Как знать, — пробурчал Морозовский. — И потом, куда они свои яблоки-груши денут, если карантин?
— Да уж найдут, куда. Хотя, конечно…
— Вот именно. Я ж говорю — принцип домино.
«Плодовод» отправлял большую часть добра на консервный завод в соседний район. Был и свой заводик, но старенький, работающий на трехлитровых стеклянных банках. Линии постоянно ломались, а Бахмагузин их столь же постоянно чинил. Наш вариант мифа о Сизифе. Но всего выращенного заводику нипочем не одолеть.
— Водки осенью будет… — мечтательно протянул Соколов. — Нужно ж фрукты в дело пускать.
— Не водки. Кальвадосу, — поправил я. — Яблочная водка кальвадосом называется.
— А грушевая?
— Из сахарного тростника ром получается.
— Эк куда хватил… не Куба, чай.
Разговор разладился. Морозовский переживал беду на птицефабрике, Соколов обдумывал роман.
А я? Неужто у меня иных забот нет, чем деревяшки двигать, бодриться?
Мы скоренько договорились встретиться завтра — и разошлись.
Пожалуй, я просто пытаюсь спрятаться. Спрятаться в повседневную суету, мелкие радости и заботы, окружить себя людьми, создав барьер между собой — и чем?
От чего я прячусь?
От непонятного.
Взять бы отпуск, да махнуть куда-нибудь подальше… Главный врач так и сделал. А я, я опоздал. Карантин. Разве тайной тропой пробраться?
Ага. Подземный ход проложить, прямо до самого до Черноземска.
Да и кто мне даст отпуск во время карантина? В обычные дни можно больных в соседний район посылать, по договоренности. Когда тот хирург в отпуске, его больные ездят ко мне. Канитель страшная, хирургическому больному не до разъездов, потому в отпуск я не ходил. Зачем? Если останешься в Теплом, то это и не отпуск вовсе. Все равно бегут домой, выручайте, мол, экстренный случай. А выехать куда-нибудь — на какие деньги? Отпускные?
Это как инвалидам положили по пятьдесят рублей на санаторий от щедрот государства.
