Думал-то я о постороннем, а ноги сами привели к УВД.
Зашел прямо в ракитинский кабинетик и, не здороваясь — виделись уже — положил пакет с клеенчатой биркой на стол.
Ракитин как дремал, так и продолжал дремать. А с виду — работает над документами. Сидит в позе роденовского мыслителя, подперев голову рукой, глаза полуприкрыты, на столе раскрытая папка. Эту его манеру я знал хорошо. Знал также, что система «свой-чужой» у Ракитина включена, и зайди сюда человек, перед которым дремать нельзя, он тут же проснется.
Я сел на стульчик у стены, подальше от раскрытой форточки.
Спит, и пусть. Как знать, что делал прошлой ночью Николай. И уж точно невозможно предсказать, что он будет делать ночью этой. Работа наша такая, работа наша простая…
Я оперся головой о стену. Внезапно сонливость налетела на меня, как налетают чиновники на гуманитарную помощь. Я решил тоже подремать.
Видно, я и в самом деле умотался, потому что когда открыл глаза, в кабинете были и Виталий Резников, и Сергиенко, и, конечно, сам Ракитин. Они сидели вокруг стола, смотрели на клеенчатый ярлычок, принесенный мною, и говорили о чем-то тихо, стараясь не разбудить меня, или же просто из конспирации.
Алый свет, освещавший кабинет, говорил: солнце клонится к закату, значит, проспал я изрядно.
— Выспался? — спросил Ракитин, и, не ожидая ответа, продолжил: — Организм, он чует, когда обедать, когда спать. Вернее, предчувствует.
— Что — предчувствует? — я встал. Ноги затекли. И руки словно пересаженные от какого-нибудь бездельника, такими руками не оперировать, а затылок чесать, и то страшно. И шея того…
— Ты разомнись, разомнись. Зарядочку сделай, наклоны, повороты, вращения… Бессонную ночь предчувствует твой организм.
— Отчего ж непременно бессонную? — я послушался здравого совета и отбил дюжину земных поклонов портрету Феликса Эдмундовича.
— Ты мне что принес? — вопросом на вопрос ответил Ракитин. Типичная манера ведения разговора, присущая работникам уголовного розыска и велосипедистам.
Я коротко рассказал о своем путешествии в подвал.
— Наш человек, — одобрительно сказал Николай. — Храбрый и глупый.
— Почему — глупый? — попробовал обидеться я.
— Вот ты не спросил, почему храбрый, что, собственно, тоже косвенное доказательство… — Ракитин не окончил фразу, махнул рукой.
— А если б оно ждало тебя в подвале? — Виталий спрашивал серьезно, без подвоха.
— Кто — оно? Чудовище? Упырь? Постановление областной думы о взимании платы за пользование пешеходными переходами?
— Вот и с другими так же, если не хуже. Стена неверия. Всяк норовит либо шуткой отделаться, либо в Соколово отправить, надев предварительно смирительную рубашку, — Виталий говорил без горечи, просто констатировал факт.
— Неверия во что? — не отставал я. — В бабу Ягу и Кощея Бессмертного?
— Хватит, — вступил в разговор Сергиенко. — Разводить дискуссии нам сейчас некогда. Даю вводную. Веришь, не веришь, а за тобой, Корней Петрович, охотится маньяк. В маньяков ты веришь?
— Приходится. Чем только я ему глянулся, маньяку?
— Тем, что распотрошил его жертву. Труп из Волчьей Дубраве. Очень он на тебя обиделся. Считает, что ты не в свое дело впутался. Ну, как если б ты картину Шишкина улучшать стал. Маньяки, они ревнивые, гениями себя читают. Теперь он хочет отомстить. На свой манер. Попутно этот маньяк и других не щадит, кто подвернется. Вот так, крайне упрощенно, в первом приближении. Понятно?
— Чего ж не понять, понятно, — я лихорадочно вспоминал. Маньяк? Почему нет? Это собственных Ньютонов земля наша рожает редко, а Чикатил всяких в изобилии. — Только кто этот маньяк?
— Знали бы — взяли бы. Но узнаем и возьмем.
— Возьмем непременно, — подхватил Виталик. — Без всяких церемоний. Жестко и надежно.
— Мы только сегодня додумались, бараньи головы, — самокритично сказал Николай, — после того, как узнали, что ночью на тебя напали. То есть не на тебя, на санитарку, но все равно у твоего дома. А тут еще и бирка с трупа. Один к одному. Ты его шуганул, спецсредство крепкое. Но маньяки, они упорны. Поэтому ночью возможно повторение нападения.
— И вы решили использовать доктора Ропоткина, как живца, — дошло, наконец, до меня.
— Что-то вроде этого, — не смущаясь, согласился Ракитин. — Не возьмем, он на других переключится, неподготовленных, слабых, безоруженных. Совсем плохо будет.
— А если нападет на меня, то хорошо, — съязвил я.
— Очень хорошо, — подтвердил Ракитин. — Просто замечательно. Ты предупрежден — раз. Ты вооружен — два. Ты смелый и хладнокровный — три. И ты с ним уже встречался — четыре. И, наконец, пять: мы придем спасать. Мы будем неподалеку от тебя и, как только маньяк появится, мы его и того…
— Задержим, — быстро сказал Виталий.
— Именно. Задержим, повяжем, и спать уложим.
— Замечательно, — согласился с планом я, — а неподалеку от меня — это как неподалеку? Три метра, тридцать, или три километра? И сколько людей будет задействовано в операции?
