Карин Френцель, мать называет её сегодня дикой и невоспитанной, но она скорее тихо, чуть ли не на цыпочках, подсеменила под колоколом своей баварской юбки поближе к машине. Помедлив, она протянула руку, незаметно, поскольку мать со смертельной отвагой ринулась в водоворот поистине одностороннего разговора с одной совершенно чужой ей женщиной, и теперь её швыряло с одного мусорного отвала на другой — и так до конечности, но она этого не замечала; мать ведь не замечает даже, хорошо ли сидят её мозги или набекрень, так она увлечена потоком мыслей и так утлы её лодочки — таков уж её чин, что она повышает голос лишь на одного человека, остальные не подчиняются её пению и поспешно расходятся. Никто не замечает, что госпожа Френцель-мл. коснулась дверцы кончиками пальцев, это прорыв, который подобает, пожалуй, самым сильным мужчинам среди постояльцев, а женщины должны разве что мазь поверх него намазывать и разглаживать. Проникновение, этот груз ответственности промеж плеч, разрешено только господину над коробкой скоростей, тому господину, который согнёт в бараний рог промеж ног любую машинку, только надо её туда вначале залучить. Едва к блестящей дверце прикоснулись, как что-то утекло, а именно грязный, тёмный ручеёк; женщина пронзительно, преждевременно крикнула: кровь! Но это тут же вызвало смех, ибо то оказался рой насекомых, нет, стоп, это крылатые муравьи! Как они проникли сквозь запертость и полировку? Это покрытие кажется таким гладким, но, опять же, похоже на сеть, через которую такие и подобные им существа проскальзывают в элегантном падении, чтобы запутаться там, и это в такое время года, ведь обычно они роятся в июне, хотя мне-то какая разница? Живое тёмное пятно кишащих насекомых, которые натыкаются друг на друга своими сверкающими на солнце крылышками, новенькие существа, которые плотной гроздью повисли на дверце. И всё новые пробиваются наружу, это как мокрота, даже противно, их нежные крылышки как будто выступают против дождя, который они же сами и есть и который вместе с тем ещё только грядёт; они натянулись, как парус, эти засечённые насекомые, солнце кажется согласным, потому что сдаёт им последний блеск, первые уже разобраны, следующие кишат на взлётной полосе, тогда как авангард уже взлетел; они захватывают воздух как придётся, а люди с облегчением смеются (неужто эти твари запечатывали дверцу наподобие живой изоленты?), провожают их глазами, но при этом вдруг становятся снежно-белыми, как кучевые облака, потому что это же уму непостижимо, что вытворяют эти твари. Рой рыщет туда, сюда, замирает, ищет; молодые кожаноштанишники, эти новобранцы, которые, однако, тотчас (большой челов. успех) произвели на нас впечатление, возвели глаза к небу — кажется, этот мяч из насекомых заигрывает с ними — и отпасовывают рой своими обресниченными взглядами: не шевелясь, они глядят в его гущу, и всё облако летучих муравьев входит в штопор, они падают в кучу, сбиваются в ком, как будто они, множество этих милых ползунков, которые обычно ползают только по полу, приняли единственно твёрдое решение, и вот они падают, сжавшись в камень, с неба, уже больше не имея ни воли, ни представления. Органический ком упал наземь и распался на кучу частиц золы; больше не найти ни одного существа, даже если порыться в куче носком ботинка, что некоторые особо любопытные и сделали, конечно, я вижу: натуралисты-любители выходят на арену и исследуют этот феномен, и точно — больше ни одного муравья. Этот мирный, наслаждающийся отдыхом клан — большая редкость, когда он вечером, клубясь вокруг домов туманом, вдруг распадается в ничто, как пыль, как пепел, как ошмётки сажи.
