Это вид нагрузки, который разбегается под ногами Эдгара, как лесной пожар, время несётся по своему руслу навстречу будущему, но не гасит человеческий огонь; и теперь, подожжённые смутным ужасом, ноги Эдгара ускоряются всё сильнее. Они скользят, как будто водный лыжник хочет ускользнуть от лодки, а та его тащит и держит на воде; если бы он отпустил фал, он неизбежно опустился бы, отверженный, отвергнувший и собственный спортивный снаряд. Так что Эдгар держится на ногах и даже пытается, извиваясь, развить ещё большую скорость. Внизу уже река, её шум можно было бы расслышать, не будь уши переполнены музыкой ветра, которая не может наступить на горло собственной песне и выйти проветриться в тишину. Белая рука как бы ненароком выскальзывает из земли и грабастает доску; она пошла бы в дело, на изготовление муз. мебели, думают, чай, нижние, из неё бы проповедовалось воскрешение — какое утешение! — причём в режиме нон-стоп, в начале каждого часа, пока мёртвые не упадут на колени и не взмолятся о покое. Но ангелы уже разосланы по магазинам КИКА и ИКЕЯ, чтобы подыскать новый громкоговоритель, которого они и сами будут бояться пуще того света. Они ведь всегда должны делать то, что скажет Он, а Он что ни скажет, то Слово, то Сын: он уходит, как ему было заповедано, вместе с мёртвыми, через эту дверь. Эта дверь — Эдгар, он вне времени, только не знает этого. Непокорные в отчаянии цепляются за него, но бог бьёт их по рукам. Если бы им удалось хоть немного отклонить доску с курса, Эдгар сошел бы с орбиты, и космос бы встал. Но на сегодня ему удалось увернуться, путь был не такой длинный. Хорошо, что не забрался выше. Нижестоящие не сориентировались вовремя и не засекли время; когда он стартовал, потому что от секундомера не отведено провода заземления. Самое последнее лицо, перед последним поворотом лесной дороги, которую Эдгару полагалось пересечь пешком, не успело даже показаться из свежезапечатанной земли. Эдгару показался лишь рот, но это мог быть и подорожник, усталый лист. Да, засыпанная щебёнкой дорога — опасность, и Эдгар должен спрыгнуть с доски, взвалить её на плечо и пешком перейти на ту сторону, чтобы оставшийся участок до ручья проехать уже не спеша. Через порог запруды двухметровой высоты, возникший, когда дорогу вырывали взрывом из чрева матери-скалы, никто бы не смог перепрыгнуть на доске, не сломав себе шею. Но отчего поникли эти непокаянные травы, как лошадиные чёлки, — неужто в них запуталась пара-тройка мыслей? Может, это даже чело — можем мы применить этот образ? Существа, которые пострадали, хотят, чтобы их снова привели в порядок, и сверху упала благодать, спустился Эдгар Гштранц, взметнув вверх волосы, как хороший навильник сена.
Вот катится Эдгар, пусть слабый, но ясный голос в хоре темноты, через которую блуждает путь. Но что-то там впереди сидит и внушает Эдгару и всем нам страх. Не те ли это странные странники устроили привал, да ещё так близко от спрятанной в горах гостиницы? Что они там доедают, чтобы не принести с собой домой? Трое мужчин средних лет, чьи голоса уже, кажется, больше не поднимутся, поскольку между ними воцарилась полная тишина. Мужчины, Эдгар видит это, подъезжая ближе, расположились наподобие предгорья перед пансионатом и что-то делят между собой. И молча едят его. Сало и хлеб? Колбасу или сыр? Неужто молодой спортсмен, так туго затянутый в своё несколько затянутое по времени трико, должен сам стать их пищей? Неужто ему предначертано это? Чтобы он принёс им в зубах, как собака, себя самого? Как палку, на которой жарится его человеческое мясо? Человеческий пластик, который в качестве начинки втекает в пустоту творения, но не в состоянии её заполнить, поскольку огонь мечется по всем ходам высокомощных печей (с тремя и восемью муфелями!), рыщет по всем углам, ищет, не упустил ли он кого; огонь течёт, чуть ли снова не превращаясь в воду, в своего заклятого врага. Если бы успеть её заморозить, так и время остановилось бы; что бы тогда стали делать бедные привидения, которые так тянутся к нам? Трясущиеся пальцы уже тянутся к Эдгару, его уже высматривают размытые черты лица, всё так пылает, что дороги не видно, потому что мёртвые напоследок ещё и сами раздули огонь.
