Юноша с косой не дал ему вытащить клинок. Зазвенел отброшенный в сторону меч огнепоклонника. На тонком запястье мальчика сомкнулись стальные пальцы. Оба чувствовали, как пульсирует в обсидиановом ноже разбуженная кровью магическая сила. Еретик закрыл глаза. За помертвевшей маской лица угадывалось последнее чрезвычайное усилие незаурядного духа. На коже проступили светящиеся пятна тусклой гнилушечной зелени.
Энтреа фатально проморгал момент, когда его противнику удалось подчинить себе вырвавшийся из древней реликвии поток сокрушительных энергий. И этот поток обрушился ему на голову вместе с мечом еретика, так и не выпущенным хозяином из левой руки. Отпор, который успел оказать Энтреа, уже не мог спасти дела - слишком поздно он понял, что сильно недооценил своего противника.
Прежде ему не приходилось встречаться с фанатиками. В возвышенном и абстрактном смысле Энтреа был готов к великим битвам, но не имел навыков убийцы, тогда как столкнулся с тренированным, самоотверженным и убеждённым в своей правоте палачом.
Когда Энтреа удалось вырвать нож, капли крови еретика светлячками взметнулись в воздух - и погасли. Древняя магия покидала его тело. Жизнь покидала. Охотник проиграл. Но в невозможном посмертном броске ему удалось увлечь за собой в падение своего врага. Их тела безжизненно рухнули внахлёст, словно брошенные балаганными комедиантами марионетки. Меч еретика вошёл в землю и остался стоять могильным крестом - вроде тех, что встречаются порой возле стен старых храмов Господа Адомерти. В силу странной игры роковой случайности меч прошёл точно через печень Энтреа, пригвоздив, пришпилив того к земле, как любители редкостей накалывают на булавки диковинных насекомых.
Так они и лежали почти до самого рассвета - белая голова и чёрная голова, и разметавшиеся пряди волос отяжелели от ночной лесной сырости и остывающей крови. Два необычайно талантливых мальчика - и на каждого кем-то возлагались очень большие надежды. Но только в одном из них неверным колдовским огоньком ещё теплилась жизнь.
Костры погасли. Луна ушла за верхушки деревьев. Как только серое небо тронули первые краски зари, в повозке неподалёку раздался шорох и на землю ловко спрыгнула женщина, поправляя монашеский тёмный платок. Женщина не спеша обошла свежих покойников, внимательно изучив их раны и все следы ночной схватки. Над каждым из мёртвых мужчин она прочитала отпускающую молитву. Над мальчиками какое-то время постояла в задумчивости. Потом подвернула рукава.
Еретика женщина перекатила на спину и закрыла ему глаза. Погладила по голове.
- Рав, воронёнок. Передавай привет своему учителю. Он здорово вас подготовил. Отличная работа.
Вынув сталь из раны Энтреа, женщина каким-то хитрым жестом остановила кровь, вновь побежавшую из изуродованного бока. Затем осмотрела разбитый череп.
- Это всё ерунда, малыш. Пустяки для таких, как ты. Погостишь у нас, подлечим - будешь лучше прежнего. Тоже, придумал,- отказываться от приглашения Госпожи Энаны. От своей-то доли не уйдёшь, голубок.
А столица тебя подождёт.
Это было невыносимо тягостное, бесцельное и безнадёжное существование. Джеди чувствовал, что опускается куда-то на самое дно - отупевший, потерянный, способный лишь с каким-то жалким смирением дожидаться тех редких моментов, когда Ченану зачем-то вновь потребуется его общество.
Теперь он понимал, какая страшная вещь дружба, и в какие глубины адской бездны способно завести верное и преданное сердце. Он не мог ни спасти, ни покинуть Принца, и потому его живая и деятельная натура медленно и бессильно угасала - и не было в этом ни чести, ни красоты.
Взять, к примеру, принцессу Сель - сколько поэзии в этом надломленном цветке императорского сада, сколько прелести в её жертвенной покорности. Или полночную волчицу Мару - разящего ангела, не знающего пощады. Мара - истинное чудовище, но чудовище великолепное. А он, Джеди - ничтожество. Раньше он был художником. Но Инфламмар сделал его чем-то другим. Может, настоящий Джеди давно упокоился, сгорев от чёрной оспы, а то, что происходит сейчас - галлюцинации оживлённой колдовством игрушки. Игрушки, давно не нужной своему хозяину - как не нужна больше Мара, пропажу которой Ченан едва ли заметил. Потому что он - вот новость - очень занят.
Потому что дни напролёт, в шутку или всерьёз, Четвёртый Принц Империи решительно готовится к войне с варварами. И делает это так эффектно, что даже горюющий старый Одвиг со сдержанным одобрением взирает на не такого уж, в сущности, пропащего сына.
Утопающая прежде в складках затканного цветами и птицами бархата фигура Принца нынче затянута в узкое и чёрное, с небрежным штрихом белого кружева под подбородком, ниже которого, по новой дворцовой моде, холодит шею латный воротник.
