– Вот чертов выдумщик! – пробормотал Джонсон, глядя во тьму за своими широкими панорамными окнами. Глядя в эту самую тьму, Джонсон с удивлением обнаружил, что впервые за много лет чувствует себя незащищенным.
Потом он снова начал прокручивать в голове все, что рассказал Миха и что ему предстояло сделать.
– Выдумщик. Флейту ему давай… – попытался взбодриться Джонсон, отогнать от себя это липкое и все более назойливое ощущение дискомфорта.
Он мог бы отказаться – от всего этого попахивает паранойей. Перечеркнуть нечто как несущественное и закрыть тему. Но в глубине души Джонсон знал, что ни от чего отказаться уже не сможет. Раковины, в которых они провели все это время, казались такими надежными, что они почти забыли, как зло воет ветер там, снаружи, в открытом мире.
– Смотри, как злобно смотрит камень, – ухмыльнулся Джонсон и добавил: – Чертов кретин!
Он не без интереса бросил взгляд на бар с элитным крепким пойлом (одновременно почему-то ощущая запах любимых духов жены) – это для гостей: вот уже много лет он не пил ничего больше и крепче стаканчика сухого красного вина за обедом.
В их доме бывает много гостей, особенно у жены. Кстати, как называются эти ее любимые духи?
Джонсон провел пальцем по границе между корнями когда-то густых кучерявых волос и голой кожей лба: никаких тем уже не закрыть. И ни от чего не отказаться.
– Видимо, вода будет очень холодной, – обронил Джонсон неожиданно дрогнувшим голосом.
Джонсон осмотрел свой притихший дом, прошелся взглядом по широкой лестнице вверх, где в угловой спальне второго этажа давно уже видит сны женщина, с которой он много лет прожил в счастливом браке. Как все-таки называются эти духи?
– Ведь
Джонсон еще смотрел на спальни второго этажа. Волны внезапной тоски теперь накатывали все чаще.
– Зачем тормошить прошлое? А?!
Он должен вспомнить, как называются ее духи. Прежде чем волны внезапной тоски и незащищенность перерастут во что-то другое. Во что-то очень похожее на самую настоящую панику.
Они им тогда все объяснили.
Они вообще оказались мастерами на всякого рода объяснения.
Да и само это
И как это бывает с инъекциями, потом многое стирается в памяти. Ты просто находишься под действием препарата, как овощ, баклажан, например, и только помнишь первый укол. Это удивительно, но даже баклажан, наверное, помнит в своих овощных снах. Ведь он когда-то был семечкой, и в поисках солнца знал, что ему делать, рос, отзываясь на могучий зов солнечной влаги, тянулся вверх, пока не застыл на грядке, вполне довольный собой.
Первый укол им сделали на следующий день после железнодорожной катастрофы, на следующий день после того, как пропал Будда.
– Ребятки, вы твердите одно и то же, и по-моему, напрасно отнимаете мое время, – взгляд следователя становился то строгим и колючим, то понимающе-ласковым.
– Да, но все было так, как мы говорим! – всхлипнул Джонсон.
– Почему вы нам не верите? – вскинулся Миха.
– Да потому, что вы несете какую-то ахинею! – следователь, который, видимо, решил быть «два в одном» – и злым, и добрым одновременно, начал терять терпение. – Полную ахинею! Какой немецкий дом? Кого забрал? Какая мама Мия?! Знают ее все, городскую сумасшедшую, но не так же вообще… Думайте, что говорите! Будда-Шмудда… Он со сборной нашей ехал в Москву, с борцами, в одном вагоне,
а с капитаном команды даже в одном купе. Как маленькие дети, честное слово, фантазеры… Лет-то вам уже по сколько?
– Двенадцать, – лепечет Икс. Он почему-то выглядит самым перепуганным.
– Вот именно! У нас серьезная проблема: пропал ребенок. Реальная проблема, а вы – дом его забрал, дом его забрал! – Следователь начал кривляться, некрасиво сложив губы, и Джонсон почему-то подумал о чем-то странном: как, наверное, неприятно быть ребенком этого человека. – Вы мешаете следствию своими дурацкими фантазиями, понимаете, да?!
Икс словно автоматически кивает. Миха смотрит на него с изумлением, потом произносит:
– Хорошо, если все было как вы говорите, и с ним действительно что-то случилось в этой железнодорожной катастрофе, – Миха трясет головой – мол, все это бред, но природная воспитанность заставляет его согласиться с подобным предположением, – куда же он подевался? Он не мог просто исчезнуть! Даже если с ним что-то случилось, куда девалось… – теперь и Миха пугается и пару раз, как рыба, безмолвно открывает рот, но вот это страшное слово рождается, – тело?
Джонсон вздрагивает, и Миха заканчивает свою вопрошающую реплику:
– Куда девалось тело?
