В конце января 1917 года я вышел из лазарета, но еще не ходил в реальное. Захолустье, медвежий угол, где я учился после эвакуации <из> Минска в 1915-м году, был далек от всякой политики; даже вести с фронта доходили туда как-то глухо, точно отзвуки далекой грозы. Городок жил тихой, мирной, спокойной, чисто эгоистической, своей внутренней мелкой жизнью. А еще более удаленно от политической жизни страны было наше семейство. Но в конце февраля что-то вдруг изменилось. Так же, по виду, было спокойно, городок жил своей собственной жизнью, которую хорошо знает всякий, бывший в дореволюционное время в захолустных уездных городишках севера России… По виду все было спокойно, но «что-то» готовилось, что-то грозное надвигалось на нас, на всю Русь, что-то громадное происходило где-то… Но что, где, почему – никто у нас не знал определенно. Смутно долетали слухи о беспорядках в Петрограде. Городок замер от ужаса, точно он понял, что надвигается на него… Атмосфера беспокойства, какого-то напряженного состояния нависла над городом. И вдруг… Это было поздно вечером 2-го марта… Уже заснувший городок был разбужен неожиданно грянувшим у городской тюрьмы «ура» и залпами… Улицы, уже темные, пустынные, вдруг наполнились людьми в папахах и серых шинелях, зашумели, загудели… То здесь, то там вспыхивало «ура» и щелкали одиночные выстрелы. Жители притаились в своих домиках и чутко прислушивались к тому, что происходило на улицах. А утром не стало видно белого снега: улицы, площадь были покрыты народом. То туда, то сюда сновали солдаты, с оружием и без оружия, проходили патрули людей, одетых в штатское, с белыми и красными повязками на рукавах – «милиция»… Перед зданием суда и полицейским управлением горели огромные кучи бумаг и документов… А на стенах домов и заборах были уже развешаны «Известия» или что-то в этом духе, где говорилось об отречении государя, об отказе великого князя Михаила Александровича, о Временном правительстве… Возле них толпились люди, читали и тут же, на перекрестках, на углах обсуждали. Помню, один старик-крестьянин никак не мог понять, что же случилось. «Да царя больше не будет, понимаешь?» – старался объяснить ему какой-то молодой человек (но не из местных жителей, это я хорошо помню). «Так как же эт-та так? А куда же ён подевался? Помер, может, сердешный?» – «Не помер, а народ не хочет, чтобы царь у нас был, вот и отказался…» – «Да кто же тебе сказал, что народ не хочет?.. Мы, что! Мы – люди простые, а без царя никак невозможно… Как же так? Нам царь должон быть!» – и долго они спорили. Почему-то старик особенно мне памятен.
Между тем я заметил на пальто и шинелях некоторых красные банты. Спросил встретившегося знакомого офицера-гвардейца, что же, собственно, означает этот цвет. В прошлую революцию за красные банты и флаги пороли нагайками… Но ответ его не удовлетворил меня, так как он сказал мне что-то о партиях, о чем я не имел ни малейшего понятия. Только значительно позже понял я значение этих алых бантов…
Революция пришла и изломала весь спокойный и мирный уклад жизни городка… Один за другим следовали митинги, собрания, речи с трибуны; красные флаги и плакаты пестрели повсюду, исчезли двуглавые орлы с правительственных учреждений и аптек – и только на шпице каланчи долго оставался орел, точно рея над городом и грозя ему сжатыми своими лапами… Потом большевики устроили себе мишень из него, и скоро расстреляли его совершенно…
Ход революции свершался своим, всем нам неизвестным, порядком… Настало лето и принесло с собою вести о полном почти развале фронта, о беспорядках, о тщетных мерах Временного правительства восстановить порядок.
В средних числах июля у нас начались эксцессы против офицеров со стороны разнузданных и распропагандированных солдат 179-го запасного батальона. Прежде всего они избили и выгнали из батальона одного молодого поручика. Но это дело замял Совет раб<очих> и солд<атских> депут<атов>.
