Зато не удалось ему замять зверское убийство пьяными солдатами полковника Буланова. Это зверское убийство всеми любимого и уважаемого человека, «отца-командира», так называли его прежде солдаты, взволновало и возмутило всех. В Петроград полетели телеграммы. А город замер, притих, притаился. Все ждали, что будет, все были точно парализованы ужасом убийства… И вот поползли слухи. А кара не приходила… Начались занятия у нас в реальном, «революционная» жизнь текла «спокойно», если только можно назвать спокойной жизнь, ежедневно приносящую горькие, позорные новости и неожиданности… И вот однажды, на 4-м уроке, перед реальным, на площади, заиграл кавалерийский рожок… Мы бросились к окнам… На площади в стройном порядке вытянулись шеренги Уссурийских казаков. Ярко выделялись желтые погоны и лампасы, сверкали щетиною торчавшие над строем пики… Нас отпустили, и мы гурьбой вышли на площадь… Я пошел с моим приятелем к мосту, по дороге к станции. Навстречу нам ехал отряд казаков с молоденьким хорунжим во главе. Хорунжий остановил нас и спросил, где находится Совет. Конечно, мы охотно рассказали ему и даже взялись проводить. Некоторые члены Совета были арестованы. Казаки заняли город, установили на высотах батарею и потребовали выдачи убийц и всего оружия… Испуганные солдаты согласились, и убийцы были отправлены под конвоем в Петроград, а казаки принялись за разоружение батальона. 45 подвод оружия и патронов было вывезено из оружейных складов и увезено в столицу.
Солдатня присмирела. Но недолго продолжалось спокойствие. После большевистского переворота в Петрограде и Москве и у нас в городишке «вся власть» перешла к Совету. Убили двух офицеров, одного адвоката и двух богатых купцов, схватили некоторых «буржуев», как заложников, и на этом успокоились. А потом пошла разруха, дороговизна, анархия, бесправие… Население начало голодать, появилось недовольство. Повсюду были расстрелы, грабежи, убийства, насилие… Горели деревни, «караемые» советской властью.
Осенью 1918-го года крестьяне уезда устроили восстание. В городе разнесли два-три учреждения, появилась «красная гвардия», установила вдоль главной улицы и на площади несколько пулеметов – и улицы опустели, остались лишь убитые. Раненых добивали… А затем снова репрессии, репрессии, репрессии без конца… И стонали крестьяне, горели деревни, свирепствовали карательные и продовольственные отряды… Кто не хотел смириться и подчиниться красным, уходил в леса, шел на север, к Архангельску, шли на юг, к Корнилову или Деникину, о которых ходили у нас смутные слухи… Немногие добрались до них. Большинство или погибло в неравной борьбе, или пришло с покаянием к большевикам.
Летом 1919-го года я уехал из этого Новгородского захолустья обратно в Минск. Трудно было достать пропуск в «прифронтовую полосу», еще труднее было доехать, так как на моих руках была больная тетка, но мы добрались до Минска благополучно. И здесь узнали… Польская армия в 20 верстах и ведет беспрерывные бои с красными. А утром 8-го августа (н. ст.) 1919-го года город увидел бегущих красных… После упорного боя, после геройской защиты одних и геройских усилий других в город вступили Познаньские части и отряды ген<ерала> Довбор-Мусницкого. Началась одиннадцатимесячная оккупация Минска поляками…
Сначала все было очень хорошо, тихо, спокойно. Жизнь сделалась почти нормальной, цены упали, порядок был образцовый. Но чужеземное иго давало себя знать. На каждом шагу слышалась польская речь, то мягкая, тягучая, то хлесткая и трещащая, смотря по наречию… Город был полон солдатами в новеньких американских френчах и во всевозможных головных уборах, начиная от обыкновенных фуражек, очень похожих на русские, кончая «рогатувками» – чисто польскими шапочками с квадратным верхом. Вместо знакомых черных двуглавых орлов всюду глаз встречал белого одноглавого, беспомощно растопырившего свои лапки, но имевшего вид героя, грозящего кому-то. «Настоящий поляк, типичный пан, – говорили у нас про этих орлов. – Почвы под ногами никакой, опоры нет, а он хорохорится».
Солдаты и власти притесняли русских и белорусов, справедливости не стало. На базарах появились кучи солдат, забиравших все, что им нравилось, без денег, крестьян брали с лошадьми и подводами в обозы и не отпускали недели по 4–5… И поднялось в народе недовольство. «Этого и при красных не было», – говорили крестьяне. А красные не дремлют – началась пропаганда. И опять слухи наполнили город… Советская власть эволюционирует вправо… Брусилов во главе армии… Введены погоны и отдание чести… Армия уже не большевистская, а Русская… Армия идет, чтобы избавить русских от польского ига… А иго тяжелело с каждым днем. Все более и более чувствовалось, что поляки «победители», все тяжелее становилось русским и белорусам жить под владычеством белого орла…
И, точно гром среди ясного неба, прокатилась весть: Березина перейдена красной кавалерией… Фронт поляков прорван. В польской армии паника, она бежит…
