Прошло много времени (около года); жизнь шла своим чередом. Я опять поехал в пансион. Однажды ко мне приехал папа; когда я его увидел, я смутился, он был такой грустный, такой печальный. Потом папа начал свой печальный рассказ. Он рассказывал о смерти мамы. 15 августа 1920 года нас повели держать экзамены в корпусе. Держать было легко. Я выдержал по всем хорошо, кроме чистописания, по которому мне поставили 7 баллов. Занятия начались 1 сентября. Военная обстановка меня не удивила, потому что я уже был в пансионе, тоже в военном училище. Как всегда, старые кадеты стали цукать нас, новичков. Мне доставалось меньше всех, потому что в пансионе я был два года; многие, которые учились со мной 1-й год, были уже в корпусе во 2-м классе, и вот они-то и заступались за меня. 21 декабря 1920 года наш корпус выступил в поход. Перед тем как уйти, был отслужен молебен. Вторая сотня была с винтовками. Я в отделении был старший. Мой отделенный воспитатель просил меня по выходе корпуса зайти к нему на квартиру и сообщить. Так как мы выступили вечером, часов в 8–9, да потом я очень смутно помнил, где он живет, то я не зашел. Это кончилось для него довольно печально. В Екатеринодаре он догнал корпус. Директор позвал его и сделал ему надлежащий выговор. Он позвал меня, стал читать нотацию, упрекать и т. д. Я, по своему обыкновению, отвечал, что забыл. По выходе в поход нас нагрузили вещами и одели довольно тепло. До Старочеркасска идти было трудно. На каждом привале я почти засыпал, вставать не хотелось; но директором были назначены кадеты старших классов 4-го и 5-го (потому что 7-й и 6-й остались в Новочеркасске), чтобы подталкивать отстающих. Пришли в Старочеркасск; нас поместили в каком-то монастыре, где мы обогрелись и подкрепили свои силы хорошей едой.
Утром 22 декабря мы снова выступили в поход. Идти было легче. По дороге все попутные подводы директор останавливал и приказывал брать кадет. К вечеру нам стали попадаться подводы и арбы, нагруженные сеном. Стали спрашивать, много ли осталось до Хомутовской? Они отвечали, что верст 5 с гаком. Дальше верст через 5 спрашиваем, говорят, 7 верст. Уже слышен был лай собак, кукареканье петухов, а самой станицы не было видно. Только к полуночи мы прибыли в Хомутовскую. Стали размещать в какой-то школе. Грязь, теснота и вонь наполняли школу. Мне места не хватило. Воспитатель, я и еще человек 9 кадет пошли искать убежища у жителей. Подходим к одной хате. Стучимся. Долго ответа нет. Но после повторных стуков и толчков в дверь слышится кряхтение и в окно высовывается старческое лицо. Стали проситься: «Тетка, пусти переночевать». – «Места нету, родимые», – был ответ. «Пусти, а то плохо тебе придется». – «А вы кто за люди?» – спрашивает она. «Ослепла что ли, вестимо кадеты». – «Ну идите, родимые», – соглашается она, и мы с шумом ворвались в дом. Тетка, видя малышей, совсем растаяла. Стала предлагать поесть, но мы не захотели, так как желание спать заглушило все.
Утром, закусив котлетой и выпив чая, мы снова тронулись в путь. Я себя чувствовал превосходно после хорошо проведенной ночи. Я и еще два моих друга шли впереди всех, то есть, конечно, кадет, потому что впереди нас шел некий полковник С., которого дразнили кадеты Лудилкой. Если бы мы шли в бой, он, конечно, шел бы последний, но так <как> отступали, то он шел первым. Мой сосед, некий А., замотал обмотки очень туго и всю дорогу кричал прямо почти у его уха «привал», но тот не обращал никакого внимания. Наконец, его терпение лопнуло, он поворачивается и говорит…[153]
В 1917 году мне исполнилось 12 лет. Хотя меня еще считали ребенком, однако я считал себя уже взрослым мужчиной и очень интересовался политикой. Как раз в это время стали ходить слухи, что фронт распадается и что появились какие-то большевики. Хотя я не имел никакого представления об этом, но все же я сильно беспокоился. Скоро пришло известие, что дана свобода; у нас в станице Кавказской было большое празднество. Ходили с красными флагами. Конечно, тогда я еще ничего не понимал и думал, что так это и надо, но, конечно, я был неправ. Самое главное, что меня сильно огорчило, отречение государя, которого я хотел так посмотреть.
