Так шли дела в Крыму, но вот везде все больше и больше стали появляться партизаны, изредка попадались старые боевые солдаты, оставшиеся верные России, все эти партизаны пополнялись казаками, и под конец появились настоящие хорошие полки. В Крыму, то есть в Севастополе, большевики всего были два раза, а все остальное время были добровольцы, поэтому на юге России жилось лучше и спокойней; хотя город был весь наполнен неизвестно откуда появившимися шайками, которые грабили жителей по ночам, полиции не было, она была уничтожена большевиками, а была милиция, составленная добровольцами, она ничего не могла сделать против налетчиков и поэтому отказалась дежурить на улицах и сказала, что если кто из домохозяев хочет охранять свои дома от грабителей, то пускай пойдут в милицию, получат там винтовки и дежурят около своего дома; желающих оказалось мало, мой отец и еще один человек; ночью часов в 11 несколько человек грабителей выстрелом из-за угла убили моего отца, а его товарищ убежал.
С этих пор моей матери стало очень трудно одной зарабатывать деньги для семьи и платить за мое учение в гимназии, поэтому меня отдали в английский приют в Балаклаву. Прожив там месяц и перед Рождеством собираясь ехать в отпуск в Севастополь, начальница говорит, что большевики занимают Крым и надо уезжать за границу тем детям, у которых нет родителей, а у тех, кто имеет родителей, приедет в 12 часов дня грузовой автомобиль; но у автомобиля сломалось колесо, и вечером всех без разговору посадили на английскую миноноску и повезли в Ялту; там простояли два дня и поехали в Константинополь, приехали туда вечером; нас посадили на два грузовика, повезли в Николаевский госпиталь. Прожив там три недели, мы поехали на остров Принкипо, где нам отвели прекрасный английский клуб, где мы жили шикарно долгое время; затем нас повезли на азиатский берег в местечко Тузлу, где мы прожили в палатках около года; там было страшно хорошо, потом, с уходом английских войск, и нам пришлось уезжать.
Наш приют поехал на остров Проти, потом оставили на Проти девочек, мы поехали в местечко Буюк-Дере на европейском берегу на Босфоре, где наш приют преобразился в британскую школу; оттуда нам пришлось уезжать, потому что большевики отнимали у нас посольство, и благодаря этому и школа переехала в поселение на азиатском берегу Мраморного моря, напротив острова Проти, где мы и сейчас живем.
В 1917 году, будучи 8 лет от роду, я с матерью жил в Финляндии, в городе Ваза (по-русски Николайштадт). Отец мой был на фронте с 13-м Финляндским стрелковым полком. В городе стоял запасной Лужский полк, солдаты которого были распущены до невероятности. Когда пришло известие, что государь отрекся, все солдаты нацепили красные тряпки и, гуляя по городу, орали «Марсельезу». Я помню, все денщики спрашивали меня, отчего у меня нет банта. Безобразия солдат продолжались не больше недели; шведы под предводительством бывшего гвардейского офицера Маннергейма ночью перевязали солдат и отправили их в Петербург; в несколько дней все северные округа Финляндии были освобождены от красногвардейцев. Через некоторое время папа приехал с фронта и был очень недоволен, узнав, что его послужной список, куда-то посланный, чтобы меня записали в Дворянскую книгу, пропал. После этого мы переехали в Старую Вазу (место, где ранее стоял город Ваза до пожара). Живя там, мы распродали свои вещи, и папа собирался ехать к Каледину. В конце концов мы поехали в Гельсингфорс[155], где прожили две недели, а оттуда на пароходе «Торнео» выехали в Либаву, направляясь в Киев. По дороге, в Псковской губернии, мы проезжали по тем местам, где раньше были наши имения. Приехав в Киев, папа поступил в Южную армию, стоявшую в районе Чертково – Миллерово; в последнем формировался 6-й Финляндский полк; там мы жили не долго. Южная армия была целиком влита в состав Добровольческой, о безобразиях которой я расскажу ниже.
В Корниловском полку папа был начальником хозяйственной части, я и мама были там же. Я довольно хорошо также запомнил рейд генерала Мамонтова, во время которого население встречало нас с колокольным звоном, с иконами, а во время отступления провожало выстрелами в спину. Причиной тому были ужаснейшие грабежи, в которых особенно отличались шкуринцы, которые во время отступления уводили с собой по нескольку лошадей каждый. «Цветной корпус» тоже отличался. Жестокость в то время у меня и у других сыновей офицеров начала сильно развиваться; мы бывали очень довольны, когда расстреливали совдеп на ст<анции> Попасная, когда казаки громили жидов на ст<анции> Енакиево; а когда отец подарил мне австрийский карабин, то моей радости не было пределов, и при первом удобном и неудобном случае я им хвастался, впрочем, он был подарен мне, так как к нему не было патронов, но я впоследствии все-таки достал их, но полным зарядом стрелять боялся и вынимал перед выстрелом пулю.
