Так как я остался один в городе Москве, и я был еще мал, гимназию закрыли; хлеб как дорожал, так и все меньше и меньше давали, то есть первое время по полфунта, а потом четверть, осьмую фунта. Стали в очередях стоять, каждый старался встать впереди, потому что многим не доставалось хлеба, так, например, когда я стоял в очереди, дрожа, с карточкой в руках и мне не доставалось хлеба, я уже стал вставать в 4 часа, а впоследствии с самого утра и то приходилось стоять двухсотым; очереди доходили до того, что входили в переулки и бывали случаи, что не находили конца. После всех страданий я уехал в деревню в 3 верстах от Москвы. Там я жил у дедушки, где я работал; там в деревне школа была открыта, и я ходил оканчивать IV класс. Фабрика была уже закрыта, потому что хозяина ее убили, но впоследствии снова открылась, и рабочим давали ее продукты, то есть ситец и другие материи, с которыми ездили в хлебородные города и меняли их на хлеб, так как у них уже не доставало материи, потому что в Московской губернии хорошо давали плоды картофель, морковь, капуста, огурцы, а рожь плохо давала и, самое главное, что у каждого крестьянина было очень мало земли. Не глядя на то, что у моего дедушки была лошадь, корова, несколько овец и кур, это считалось тогда богатый человек, но и он стал страдать от голода, и так как сын у него был нем, то и не мог ездить, то пришлось ездить моим теткам. И вот однажды дед мне сказал, чтобы я поехал с ними и поступил к кому-нибудь в работники. Я согласился, и вот пришел желанный день: пришли на станцию, через несколько минут пришел поезд, на нем так много было народу, что я удивился, не только в вагонах и теплушках, но и на ступеньках, на крыше; что было в 1918 году в январе месяце. Мы поехали на втором вагоне от поезда, было холодно, я нагнулся между двумя людьми и заснул, но в Коломне страшный холод разбудил меня, пришлось слезть и побегать; во время звонка я чуть не опоздал и прицепился за лестницу вагона, после я долез наверх. Была ночь, холодно, искры летели на нас от паровоза, всю ночь не спал, везде стучали нога об ногу или по крыше, но все это не помогало тем, которые были плохо одеты.
Когда приехали в город Рязань, мы очень обрадовались: на станции много было народу, торговцы и торговки продают съедобное, выглянуло солнце; здесь должна <быть> пересадка, меня тетки послали за водой, искал я долго ее, но в конце концов, когда я нашел, пришлось встать в очередь, где я ждал минимум 2 часа; когда я пришел, и, о ужас, я рыскал везде, не мог найти их. С тех пор я стал путешествовать один. В Рязани я очень проголодался, понятия не знал, куда лучше ехать, назад, вперед или налево. И вот, куда меня судьбою занесло, я там побывал. Сел в Рязани я на «Максим» (прозвание товарного поезда). Проехав приблизительно 60 верст, я слез; так как денег я не имел, то пришлось мне по селу прогуляться, первый раз покушал я черный хлеб за 3 месяца, так как в деревне пекли пышки из картофеля и мешали с мукой, большей частью без соли. Насобирав съедобного, я пошел на станцию; на первый поезд я не мог сесть, на второй удалось залезть в ящик под вагонами. Было тепло, страшно, все думал, что упаду, но бессонница одолела меня, и я уснул; долго ли, коротко ли шел поезд, не знаю, проснулся вечером. За всю дорогу, где я был, не помню, кроме Черной, Инцы, Сызрани и Симбирска, где никаких событий не было.
Когда приехал в Сызрань, меня взял один крестьянин из деревни Рязани, и, приехавши, я работал у него 3 дня, но писарь этой деревни сказал моему хозяину, что нельзя держать без документов, которых я не имел при себе. Пришлось пойти дальше в Жигули, где я работал у одного крестьянина 10 мес<яцев>. Он был очень богатый, у него было в амбаре больше 200 пудов ржи, которую у него отобрали большевики, заплатив 45 рублей за пуд; на все эти деньги нельзя было купить себе одного годовалого жеребца или овцу. Вторично при мне у него отняли весь хлеб за то, что он схоронил несколько пудов муки под амбаром. После всего этого все крестьяне стали сеять только для себя, многие не могли и этого сделать, потому что не осталось семян. Цены поднимались на все, работы нет не только на фабриках, но и у крестьян, учиться нельзя. Видя все это, я выехал за границу и до сих пор не подумал даже ехать <обратно>, и боюсь об этом думать.
