Когда началось всеобщее отступление, в полку было очень мало штыков налицо, но зато в хозяйственной части без дела болталось столько здоровых людей, что прямо больше того, сколько их было на фронте. Наш эшелон дошел до ст<анции> Ханженково, куда из интендантства прислали разные припасы; когда нужно было, так не присылали, а когда не нужно, так берите сколько угодно. Из Ханженкова отправились пешим порядком, причем мы отбились от обоза при Таганроге.
Будучи еще маленьким мальчиком, я очень мало помню свои переживания с 1917 года, и еще я не мог вмешиваться в дела политики. И так как более сильные переживания меня заставили забыть более слабые, поэтому я мало помню их. Я помню только то, когда я был на положении эмигранта за границей; затем переехал в Константинополь, где в британской школе продолжал свое образование на пользу Родине.
Самые лучшие воспоминания времен эмиграции были в Египте, когда мы жили одной семьей, а после разъехались, и здесь уже пришлось привыкать к новым привычкам другой среды; самое трогательное чувство это было, когда часть корпуса под марш «Ямщик» спускалась с парохода City of Oxford на баржу в британскую школу, и этим прекратилось существование Донского императора Александра Третьего кадетского корпуса, который существовал 40 лет и теперь погиб благодаря революции. Он не захотел оставаться в родной стране, где царил большевизм, и отошел в боевом порядке в Новороссийск. Но и там, далеко от Родины, не упал дух казачества. Там, в далекой Африке, жили мы изгнанниками, не признав власти каторжников-большевиков, уже царивших и наполнивших Россию своими бандами, которые походили скорей на преступников, чем на войско, которое пришло освободить Россию от гнета царизма, как они выражались.
Тогда восстав, Дон, его сыны не захотели подчиняться каторжникам, и появился есаул Чернецов, который набрал отряд и с этим отрядом восстал на защиту Дона; они пренебрегли обещанием большевиков, которые давали «кисельные берега, и молочные реки, и золотые горы». Потом подлец Подтелков предательски убил храброго воина, ставшего первым на защиту Дона, полковника Чернецова. Да, тогда были переживания, слишком тяжелые для молодого поколения, и благодаря им мысли направлялись в совершенно другую сторону – о защите Дона.
Так жили мы до отъезда в 1920 году, а что было раньше, я не помню, ибо помню только те сильные впечатления, какие отразились и которые я буду помнить на всю жизнь. И дай Бог – по возвращении на Родину опять воскреснут образы старого.
Когда началась европейская война, я учился в Москве. К концу войны я оканчивал 3 класс; уже начали раздавать партейные листы, в которых надо было писать, за какую партию и кто кого признает; мой отец был городовым, что он написал на листке, я не знаю. Когда началась революция, всех городовых взяли и посадили в тюрьму. Многие погибли от рук народа и большей частью от воров и разбойников, от которых освободили тюрьмы. Вследствие того, что городовые не были на позиции, то все люди стали говорить, что их отправили на фронт.
