Я помню еще, как, бегая с моими сверстниками по улицам, я ловил листки, сбрасываемые с автомобилей; на листках были ярко отпечатаны различные воззвания и возгласы; насколько я помню, они гласили «Вся власть Учредительному собранию» или «Голосуйте за номер № 1, № 2 или № 3» и <пестрели?> другими словечками. Вместо городовых торчали люди различного сорта. Около нашего дома стоял один из жильцов по профессии из актеров. На руке у него была красная повязка. Одетый в какой-то пиджачок, он имел ощипанный вид, на веревке на одном плече по моде дулом вниз он носил ружье; так человек, блюститель порядка и тишины, назывался милиционером. Вскоре, кажется, и эта охрана оказалась ненадежной. Учредили по домам домовые комитеты, и жильцы без всякого рода оружия должны были оберегать свои квартиры. Расплодилась масса воров, каких-то ужасных бандитов, которые опустошали карманы, квартиры обитателей города. Около каждой лавки стояли хвосты людей с разрешительными карточками на покупку хлеба, сахара и других продуктов. Весь город жил странно. Люди сновали, как мне тогда казалось, без толку. Гимназии закрылись, и везде, казалось, присутствовала невидимая, какая-то странная и непонятная, вновь переделанная жизнь.
В октябре, уже 1918 года, разнеслась весть, что временно созданное правительство пало. Опора его, Керенский, бежал, и что власть перешла в руки большевиков. Кто такие большевики, я еще до тех пор не знал и не желал знать, играя с другими детьми, мы занимались тем, <что> бегали и рассматривали картинки плакатов, которые становились более уморительней…[160]
Начало великих событий, потрясших всю Россию и повернувших ее в море крови и разрухи, застало меня в Москве. Я был тогда слишком мал, чтобы оценить всю важность происходящих событий. Я видел вокруг себя громадные толпы людей, шедших с красными знаменами по улицам. У всех было радостное выражение лица. Радость и всеобщее ликование передалось и мне, хотя мне было, в сущности, абсолютно безразлично, будет ли править Россией народ или царь. Правда, в последний 1916 год я уже начал немного интересоваться политической жизнью России. В «Русском слове» неоднократно помещались речи депутатов Государственной Думы, полные нападок на правительство. Таким образом, когда произошла революция, я не горевал, что одно правительство сменило другое. Только лишь когда бывал в церкви, как-то странно резали непривычное ухо всевозможные замены в ектеньях, произносимых диаконом.
С наступлением весны, когда я окончил первый класс, я уехал к матери в Екатеринодар. Поезда были битком набиты солдатами, которые, по их словам, ехали на «побывку». Просто-напросто это были дезертиры. Во всех их речах проглядывала какая-то злобная ненависть к старому режиму, причем ясно было для меня, что все эти фразы, как «303 года кровь пили», «мир без аннексиев и контрибуциев», были им внушены агитаторами эсеровского и эсдекского толка.
Все лето я прожил на курорте в Славянске. Там совершенно не давала себя чувствовать революция в экономическом отношении. Да и во всех других было по-старому, как в прошлом, «старорежимном», году. Все та же нарядная праздная публика, беспечно и шумно веселящаяся. Мы, подростки, устроили спектакль, после которого с аукциона продавали портрет отъявленного мерзавца и негодяя Керенского. Точно не помню, но продали за довольно крупную сумму. Чистый сбор был 1124 рубля, которые были посланы на имя Керенского с просьбой передать их в пользу детей убитых воинов. Осенью мы возвратились в Москву.
Последствия революции начали сказываться. Цены на все вздорожали. Те, которые скептически относились к революции, подняли голову и стали тыкать пальцами. Совершенно неожиданно вдруг разразилось восстание большевиков, и тут проявилось все бессилие нашей интеллигенции, которая взяла управление в свои руки. Керенский и вся эсеровская свора была мною осуждена еще тогда; в моих глазах они больше виноваты, чем большевики. Может быть, у эсеров и хорошие идеи носятся в их головах, но этого мало. Одними идеями управлять государством нельзя. Нужна твердая и энергичная власть, беспощадно карающая врагов. Керенский же был олицетворением попустительства, безволия и крайней нерешительности. Взявшись за управление, он его так же быстро упустил, как и получил. «Что посеешь, то и пожнешь». Посеял Керенский, а всходы приходится расхлебывать всему народу. Одна вещь меня теперь удивляет, каким образом Керенский спас свою жалкую шкуру? Его место – висеть где-нибудь на дереве.
