Осенью Корнилов подошел к Екатеринодару, и я узнал почти всю прелесть войны. Но почему-то Екатеринодар не был взят. Немного же времени позже он был занят белыми войсками, и наша семейная жизнь наладилась, ибо отец поступил на службу.
Время шло как-то быстро и глупо. Успехи белых, доходящих до Орла и дальше, прекратились, и они повернули назад. Следствием быстрого отступления явилось то, что 29 февраля 1919 года вся наша семья, кроме оставшегося отца, оказалась на пароходе «Анатолий Молчанов», плывущем к Константинополю и куда-то дальше. На меня морское путешествие произвело большое впечатление, и 17 марта мы, то есть наша семья, оказались на острове Кипре.
Мы редко получали письма от отца, но все-таки получали. Осенью 1919 года я и брат уехали с Кипра в Египет в Донской кадетский корпус учиться. Там мы узнали, что отец эвакуировался из Крыма в Сербию. В Египте я проучился до 1922 года, после чего Кадетский корпус повезли в Болгарию. По дороге захватили беженцев с Кипра, и я увиделся на пароходе с матерью. Доехав до Константинополя, Донской корпус остался в нем; много кадет – в British School. Остался в их числе и я.
Насколько я помню, мы всегда жили в Петербурге и ездили на лето в наше маленькое имение в Тульской губернии. Но в 1916 году по для меня совершенно неизвестным причинам мы уехали из имения не в Петербург, как обыкновенно, а в Таганрог, к моему дяде. С тех пор мне уже не пришлось увидеть ни нашего имения, ни родного Петербурга.
Я был тогда настолько мал, что совершенно не интересовался политическими событиями, но мой старший брат очень интересовался ими и всегда собирал интересные газеты и вырезки. В один прекрасный день, незадолго до моих именин, брат с радостью заявляет мне, что император Николай II отрекся от престола и что в Петербурге сейчас революция. Между прочим он сказал, что эта революция замечательна по своей краткости и своей бескровности.
На следующий день вся наша семья пошла на квартиру наших знакомых на главной, Петровской, улице, чтобы смотреть на какую-то манифестацию. Все пришили себе красные бантики, и я тоже снял с иконки бантик и приколол к пальто. Манифестация заключалась в шествии солдат с красными бантами на штыках, после которых проехало несколько автомобилей с какими-то типами, кричавшими что-то гласом великим. Чтобы эта манифестация произвела на меня какое-нибудь впечатление, я не могу сказать. Мне гораздо больше нравились манифестации в Петербурге, с портретами государя и пением «Боже, Царя храни».
Мой брат был охвачен патриотизмом. Он чуть ли не каждый день сообщал мне всякие новости. Он восхищался Керенским, и я тоже гордился им, когда ему преподнесли Георгиевский крест «За храбрость». Вскоре было объявлено о выпуске «Займа свободы» мелких стоимостей. Мы с братом, конечно, сложились, набрали двадцать пять рублей и приобрели одну облигацию. За этим последовало воззвание жертвовать золото и серебро в пользу русской казны. И мы с братом опять выказали весь наш детский патриотизм. Мы выпросили у мамы золотую монету в 20 марок, прибавили к ней весь наш серебряный запас, как то: оставшийся двугривенник, кавказские серебряные безделушки, брелоки и т. п., и я торжественно отнес наш посильный дар в Государственный Банк, где получил соответствующую расписку. После я никогда не мог простить себе этого при мысли, что все это попало в карманы каких-нибудь предателей-жидков.
Остальная часть 1917 года не оставила в моей памяти никаких особенных воспоминаний.
Тысяча девятьсот восемнадцатый год украшен в моем дневнике заголовком из пулеметов, винтовок, револьверов и т. д. И действительно – оружие играло в нем большую роль. 15-го января, вечером, когда дядя вернулся из своего банка, он сообщил нам, что какие-то большевики находятся недалеко от города и какие-то гайдамаки собираются их прогнать. В доказательство этого были действительно слышны глухие раскаты орудий и изредка, как это говорил брат, треск пулеметов. 17-го, утром, у всех в доме было отчего-то придавленное настроение. Перед завтраком послышался гудок металлургического завода, который не переставал гудеть часов до трех. В первом часу дня началась перестрелка между рабочими и юнкерами, которых было в городе около 200 человек. Говорили, что все началось из-за какой-то муки, которую юнкера якобы отняли у рабочих. Я ничего не понимал, не интересовался. В три часа, как записано у меня в дневнике, пуля попала в окно нашей гостиной, пробив ставню, не причинила вреда и упала на пол. Брат говорил, что она попала рикошетом. Может быть. После этого мы все переехали в коридор, где и провели ночь и следующий день. 18-го пришел из банка дядя (он оставался там с утра 17-го) и сказал, что юнкера побеждены.
