Действительно, к нам стали приходить одна за другой компании большевиков, со зверскими физиономиями, обвешанные гранатами, и требовали оружия и делали обыск. Один большевик очень подозрительно отнесся к дядиному presse-papiers[158], изображавшему Царь-Пушку, и к прибору для лечения синим светом. Затем приходили разные реквизиторы помещения, и наконец на девятый день они реквизировали у нас две комнаты под так называемое «Министерство почт и телеграфов» (громкое название). В нашей же квартире был и кабинет министра почт и телеграфов, товарища Гороха (какой-то жид, бывший дамский портной). Все же большевики вели себя более или менее прилично.
К этому времени мой брат слегка переменил свои убеждения, что не преминул сделать и я. Моим любимым занятием в то время было рыться среди бумаг, выбрасываемых «министром», и однажды мои труды были щедро вознаграждены – я нашел целую кучу телеграфных лент, которые мы с братом поздно вечером, когда «министерство» закрылось, разобрали и расшифровали. Оказалось, что на этих лентах был разговор по прямому проводу между двумя главковерхами, где один докладывал, как его побили немцы и сколько он потерял. Мы все ужасно обрадовались. И действительно, согласно моим запискам, в 3 ч<аса> 10 м<инут> 18-го апреля в Таганрог вошли немецкие войска, и наши «министры», захватив под мышки свою машинку и «дела», поспешно ретировались. Интересно было наблюдать за переменой, которая произошла с приходом немцев. Все чиновники-военные надели форменные сюртуки, нацепили погоны, значки, ордена; даже мой дядя надел золотой значок Николаевской академии. Все высыпали на улицу и радостно встречали бывших врагов, теперь избавителей! У нас поселился один очень симпатичный немецкий хирург Herr Hauptmann, и я с ним скоро подружился; понемногу вспомнился мой немецкий язык (семи-восьми лет я говорил по-немецки лучше, чем по-русски).
Жизнь вошла в старое русло, и все шло благополучно до 2-го мая, когда я был разбужен часов в восемь каким-то грохотом. Я думал, что это был гром, но дождя не было. Оказалось, что уже с пяти часов большевики, подойдя на болиндерах[159] из Ейска к Таганрогу, стреляли по городу из восьмидюймовок. У немцев не было орудий наготове – им пришлось отмалчиваться. Бомбардировка продолжалась до 29-го; 30-го уже стали слышны выстрелы немецких орудий, а 1-го июня мы узнали результаты попытки большевиков: несколько тысяч убитого десанта и 2000 пленных (Увы! Два часа прошли!).
Не помню, 27 и 28 февраля произошла знаменитая бескровная Российская революция. Лозунги братства, свободы и равенства должен был олицетворить еврейчик Керенский. В силу закона революции трехцветное русское знамя было заменено красным кумачом. Русский национальный гимн исчез, и вместо чудных его слов «Боже, Царя храни» появился недоросток революционной песни с чисто хулиганскими возгласами «Вставай и подымайся, угнетенный народ». Вот этими словами был поднят весь, скорее не угнетенный, а низкий народ. Какое великое совершилось торжество, которое русский народ праздновал в 1917 году и празднует до сих пор, торжество это то, что не стало русского мощного народа, не стало России и не стало русского царя. Русская интеллигенция открыла свои объятия Керенскому и его потомству: Троцкому, Нахамкису и прочим типам совершенно нерусского национального племени. Главковерхи социалистического правительства, несомненно для пользы России, поспешили заключить со своим врагом мир. Этим заключением мира Россия сделала низкий, чисто жидовский шаг на полное удовольствие благожелателей России. Для поднятия русского национального духа по улицам возили бабушку русской революции Брешко-Брешковскую; для укрепления духа революции на каждом перекрестке производились митинги. Вешались довольно значительного размера плакаты с различными возгласами и низко-лубочными картинками, и русский народ верил всей этой еврейской фантазии. Я был тогда еще маленьким, но и мне вся эта революционная горячка <казалась> смешной. Мой совершенно детский ум не мог понять, как взрослые люди могли верить каждой картинке и каждому слову плаката.
Не имея родных, я жил совершенно свободно. Этой свободой я мог гордиться; я считался таким же гражданином свободной социалистической России. Слово «гражданин» стало словом нового русского народа и изрыгалось устами младенцев и стариков.
