Между тем у нас в Полтаве, под крылышком немцев, жизнь шла спокойная, мало чем отличающаяся от жизни «при царе». Жители довольно радушно относились к немцам. Это обстоятельство немного поражало. Пускай, думал я, при немцах живется хорошо, пускай они ввели порядок, водворили спокойствие; это очень хорошо с их стороны, но каким образом и для чего превозносить их, унижаться перед ними? Мне было странно, да и до сих пор я понять не могу, каким образом люди, которые еще недавно были нашими врагами, люди, которые послужили причиною нашей «милой революции», причинившие столько несчастья нам, русским, стали вдруг нашими друзьями, чуть ли не нашим божеством? Но это мне открыло глаза на другое. Я мало-помалу стал понимать, каким образом русские люди, православный русский народ, так легко отказался от своих убеждений, с таким легким сердцем затоптал свои идеалы. Почему? Да потому, что никогда их у него не было. И если русский человек делал что-либо, так только потому, что так делали другие, а вовсе не по своим убеждениям, которых у него никогда не было, да и не будет.
Я не помню, в котором году я выехал из Севастополя, но помню, что я ехал на пароходе, который назывался «Рион», потому что Красная армия подошла к Перекопу, и добровольцы отступали к Севастополю. В этой армии был мой отец, и когда добровольцы вошли в Севастополь, то был издан приказ, чтобы все семейства добровольцев уезжали в первую очередь. Мы собрали вещи и на другой день сели на «Рион», о котором я уже упомянул. Наш пароход двинулся поздно вечером, и когда мы отчалили от пристани, то мы увидели пламя, взрывы и нам сказали, что это горят пороховые склады и от них загорались дома. И от взрывов убивало много людей, как и почему, я не знаю. Вдруг появился какой-то человек, и у него была адская машинка, и никто не заметил ее, но вдруг один матрос бросился на кого-то и, убив его, схватив машинку, выкинул ее за борт.
Итак, мы поехали дальше, и когда выехали в открытое море, то мы увидели, что нас догоняет один пароход. Капитан нашего парохода приказал остановить пароход, миноносец «Звонкий». Его послали к нам для того, чтобы он провел нас до Константинополя, и у него было немного угля, чтобы дать нам немного, так как у нас было очень мало угля. Мы с ним вместе поехали в Константинополь, но по дороге нам все-таки <не хватило угля>, тогда, на наше счастье, был сильный ветер, и мы, поставив парус, поехали дальше; на нашем пароходе все были голодны, так как не было ни хлеба, ничего. На наше счастье проезжали недалеко 4 американских парохода, и наш капитан обратился к ихнему начальнику с просьбой о том, чтобы он довез нас до Константинополя. Он согласился довезти нас до Константинополя и притом дал нам хлеба и консервов. Таким образом, мы на другой день были уже в Константинополе.
В Константинополе мы держали карантин, но вдруг к нам подъехал один миноносец и взял всех детей в Константинопольский американский приют; там мы пробыли одну неделю, и после нас опять повезли на пароходе «Рион» в Галлиполи… Был дождливый день, когда мы приехали в Галлиполи, то мы наняли плохую комнату, в которой были выбиты стекла, и когда входишь, то все дрожало и пол трещал; мы там пробыли 6 месяцев и на седьмой, 16 марта, уехали в Болгарию (в Варну) на пароходе «Ремит-паша»; и когда мы приехали в Варну, мы поместились в гостинице «Болгария»; там прожили 3 дня и поехали в Старую Загору. Там я заболел, и меня повезли в Новую Загору, и там мне делали операцию. После операции я опять приехал в Старую Загору, и там папа получил письмо от своего товарища из Тырнова, из хоз<яйственного> училища, который там учителем; он писал папе, что для него есть место в с<ельско>х<озяйственном> училище учителя. И мы поехали в Тырново, где и сейчас живут мои родители, отправив меня в Шумен, в гимназию, в 1-й класс. Конец.
Я родился в г<ороде> Керчи в 1911 году; я не помню, как я провел свою жизнь в 1918 и 1919 <годах>.
Однажды утром громовой удар упал на весь город с очень невеселой вестью: «Большевики взяли Перекоп». Все пришли в смятение. Крымские войска стали отступать; только что снялись пароходы, как звери ворвались в город; так называли большевиков, и это было правильное название. На другой день начались розыски добровольцев, так как многие остались, многие были расстреляны, а другие успели скрыться от казни. Утром к нам вышел квартирмейстер и сказал, что у нас займут самую лучшую комнату. Нам это было очень неприятно, но что ж поделать, пришлось отдать комнату, извините, господа читатели, этим «свиньям». На другой день мы встали очень рано, так как боялись, что у нас что-нибудь украдут, так как мы знаем, что большевики воровистые.
