С переходом власти к большевикам начались всевозможные реквизиции, обыски и тому подобные прелести. Декреты сыпались как из рога изобилия. Дороговизна стала отчаянная. Вскоре мы уехали из Москвы в Воронежскую губ<ернию> в село…[161] Там мы прожили до весны 1919 года, а затем переехали в Харьковскую губ<ернию>. Стоит ли говорить о всех трудностях и ужасах, связанных с переездами? В начале июня наше местечко было занято добровольцами, и вздох облегчения вырвался из наших грудей. До того грустно и невыносимо было жить при всходах, посеянных господами Керенским и Савинковым.
Я был еще маленьким мальчиком, учеником П-ой 2-й гимназии, когда у нас внезапно прекратили занятия и в домашней церкви наш директор П. П. Ковалевский прочел нам знаменитый манифест Николая II об его отречении от престола. Трудно сказать, что за впечатление произвел на меня этот манифест, я вряд ли в то время мог разобраться в его значении. Тем не менее я чему-то радовался, потому что все радовались. С этого же дня начались различного рода процессии и манифестации. Беспорядков никаких не было. Нам, ученикам, начали раздавать почти изо дня в день леденцы, и это меня вполне убедило в превосходстве нового режима над старым. Настроение, по крайней мере, было радостное.
Меня поразил один довольно характерный случай. На следующий день после объявления манифеста наш лакей Иван долго не хотел верить этой новости; наконец, я помню, он приходит к отцу и спрашивает разрешение сходить в церковь: «Пойду послушаю, барин, поминают ли батюшку-царя или нет, больно не верится мне, что уже нет его, батюшки». Странно мне показалось это недоверие к окружающим, к правительству. В голове старого слуги не могла поместиться мысль, как это люди, такие же люди, как он, могли свергнуть, лишить власти Божьего помазанника. Он идет в церковь – уж если там «его» не поминают, значит на то святая воля Божья.
Вскоре, по обстоятельствам семьи, я должен был переехать в Балашов, к моей бабушке. Там, я помню, в гостиной, увитый красными флагами, висел портрет Керенского. Это была работа бабушки. Она, по ее словам, со вздохом облегчения, со скрытой радостью встретила звуки «Марсельезы». Но дедушка, он был человек старого закала, терпеть он не мог всяких вольнодумств и свобод, подтрунивал над ее взглядами и даже однажды в присутствии гостей показал кукиш Керенскому, спокойно висящему на стене под красными флагами.
В сущности говоря, я так мало был заинтересован происходящими событиями, что мне было решительно безразлично, кто правит и как правит.
Политические интересы появились у меня лишь тогда, когда я видел, что то или иное событие интересует взрослых. Помню, что я даже заплакал, когда распространилась весть о самоубийстве Каледина. Но с появлением на политическую арену большевиков я почему-то стал явно их ненавидеть, и то, кажется, потому, что все стало дорожать и мне стали меньше покупать игрушек.
В Балашове я пробыл около года. В это время на Украине появились немцы. После долгих просьб и убеждений бабушка наконец решила отпустить меня с одним знакомым офицером в Полтаву к родителям. Железные дороги в то время уже находились в довольно жалком состоянии, и поэтому поездка не обошлась без инцидентов. Кроме того, переезд границы был также довольно беспокоен. Не помню, какие станции приходилось проезжать, какие проходить пешком, но знаю, что вся эта процедура заняла у меня около недели.
В Полтаве, мне тогда было около 12 лет, начали складываться мои убеждения. Под влиянием моей воспитательницы m-lle C-lle, ярой поклонницы революции и республики, я стал решительно на сторону республиканских форм правления. Я стал поклоняться свободе и вольности. Но это ничуть меня не заставило стать большевиком; напротив, я стал их горячим ненавистником, в их лице я стал видеть протест против свободы. Собственно, свободу я понимал в ее идеальном смысле.
Если в стране свобода, то, как думалось мне, там должно было быть абсолютное равенство, каждый человек был себе господином, и единственные законы, которыми должны были руководствоваться граждане, – это законы совести, законы нравственности. Такой свободе я поклонялся.
Но, увы, меня окружало совсем иное. Каждый день я узнавал из газет, что в стране, которая прикрылась красным флагом, флагом свободы, происходят аресты, насилие и убийства. Мне странно было, что во главе нации, которая воспиталась и росла на устоях христианства, которая крепла, склонив богомольно голову под чуть слышные слова деревенского батюшки, читающего Евангелие, встали люди не православные, встали евреи, ничего общего не имеющие с русским народом. Меня стало возмущать гонение на церковь.
