Летом 1919 года я ездил лечиться в Евпаторию. Не успел я начать курса первого класса, как слухи о наступлении большевиков становились все грознее и грознее и скоро стали оправдываться. Нужно было уезжать. Отец, как комендант Черкасс и Кременчуга, не мог ехать с нами и должен был оставаться в городе до последней минуты. Мы покинули Черкассы с эшелонами Павловского и Литовского полков и бронепоездом «Непобедимым». На границе Киевской и Херсонской губерний на наши три поезда напала довольно большая разбойная банда. Но, конечно, силы бандитов, хотя и очень значительные, не могли равняться с образцовыми дисциплинированными солдатами-гвардейцами. В городе Николаеве мы долго находились в неопределенном состоянии. Полковое имущество распродавалось, хозяйство распадалось, эшелон разваливался. Через месяц и Николаеву стала угрожать опасность со стороны большевиков. Мы страшно беспокоились за оставшегося в Черкассах отца. Но он приехал, и приехал в 11 1/2 часов вечера 31-го декабря 1919 года. Полные надежд на улучшение нашего положения, мы все вместе покинули Николаев на последнем пароходе «София».
Месяц в Одессе и три года в Проскурове полны для меня таких тяжелых воспоминаний, что об этом времени я расскажу только вкратце. 25-го января, когда большевики стали подступать к Одессе, ушел с армией отец, оставив нас на произвол судьбы. Ехать мы не могли, сестра заболела тифом. Уже оставшись одни, мы совершенно случайно встретились с одним нашим дальним родственником, режиссером артистической труппы, который, узнав о нашем бедственном положении, записал маму кассиршей в свою труппу. Там мы прожили три долгих года, как вдруг на Рождество 1922 года мы получили письмо отца, адресованное в Черкассы к бабушке. Отец очень политично, чтобы не быть отысканным, осведомлялся о нашем адресе, и сообщал свой: «Болгария, Ловеч, Торговая ул., № 9. Евгения Ильина». Моего отца звали Евгений Ильич. Мама с самого Рождества начала хлопотать о получении паспорта. 26-го апреля 1923 года настал долгожданный день. Все наше маленькое хозяйство и некоторые драгоценности были проданы за 5 миллиардов рублей, на которые мы и уехали.
В Одессе пришлось жить неделю в ожидании парохода в Болгарию. Наконец последние хлопоты были кончены, все формальности выполнены, нам произведены два обыска, и «Чичерин», рассекая воды Черного моря, унес нас в Болгарию, куда мы прибыли 10 мая 1923 года. В Варне мы на три дня остановились у наших знакомых, которые нам помогли устроиться в поезд на Плевну. Мы известили из Варны телеграммой отца о нашем прибытии, прося встретить нас в Плевне; но когда мы в 12 часов ночи приехали в Плевну, отец нас не встретил. Решив, что он почему-либо не приехал, мы втроем взяли извозчика и поехали в гостиницу в город. На глухой проселочной дороге между городом и вокзалом мы встретили ехавшего на извозчике отца, опоздавшего на вокзал. Тут разыгралась трогательная сцена встречи. К вечеру на следующий день мы были в Ловече, где нам был устроен торжественный прием чинами русского гвардейского отряда, которым командовал отец. Через три месяца я уехал в Шуменскую русскую гимназию.
Я жил в городе Москве, когда началась революция. По улицам шли процессии с красными флагами и пели революционные песни. Мне было очень интересно и ново все это, и я тоже нацепил красный бант на груди и вышел на улицу. Показалась большая толпа народу, посреди нее вели двух человек. Толпа страшно шумела и кричала. Оказалось, что эти два человека украли у одной женщины кошелек с большой суммой денег, и теперь толпа хотела учинить над ними самосуд. Мне стало страшно жалко этих людей, и я подумал, а все-таки раньше было лучше, чем теперь. Тогда просто арестовали бы их и наказали, а теперь их мучают, может быть, совершенно невинных, не разбирая их дела. Спустя несколько дней мой отец пришел домой и рассказал, что солдаты бросили с моста через Неглинную на лед их командира полка.
Через три недели большевики устроили выступление. Юнкера, кадеты и вновь сформированные офицерские части, даже несколько французских батарей, вступили в бой с большевиками. Целый день слышались ружейные выстрелы из Кремля и из центра города. Вечером я лег спать очень встревоженный. Ночью я видел странный сон, который впоследствии оказался очень правдивым. Вот этот сон. Я сижу в поезде, вдруг поезд останавливается, и кондуктор говорит, что дальше поезд не может идти. Я выглянул в окно и увидел перед паровозом большой обрыв, наполненный водой, но посреди было сухое место, и на этом месте горел костер, а вокруг него скакали отвратительные черти; вдруг все это исчезло, и поезд двинулся дальше. Когда я проснулся, то сейчас же рассказал этот сон отцу.
