Наступило лето. Поехали, как обыкновенно, в имение в Тамбовскую губернию. Уже тогда что-то тяжелое залегло на душу, и начало давить предчувствие чего-то страшного, неминуемого, непреодолимого. Как были настроены крестьяне? Я был тогда еще маленьким, но вот что оставила мне память. Крестьяне были в большинстве случаев рады совершившемуся перевороту. Радовались они еще больше тому, что им была обещана долгожданная земля. Лишь изредка раздавались голоса стариков: «Не к добру это, братцы, ох, не к добру! Ить народ-то как лается и песни-то все бесовские поет».
Но вот начались (с убийством князя Вяземского) погромы наших соседей-помещиков. Выйдешь, бывало, на двор и слышишь, как кругом стучат топоры, скрипит отдираемое с крыш железо, звенит разбиваемое стекло. Изредка раздаются выстрелы. Помню, наступило 1-е декабря. О, этот день послужил кошмарным началом бедствий, которые пришлось мне вынести. Этот день был пасмурный, холодный. Северо-восточный ветер налетал сильными порывами и поднимал целые лавины снежной пыли. Проснулись рано. Какая-то особенная тяжесть залегла на душу. Сели пить чай. Вдруг на дворе послышались крики, шум, ругань. Я подбегаю к окну и вижу толпу крестьян, которая направляется к нашему дому. Впереди какой-то солдат в зеленой шинели. В руках у него топор. Он что-то дико кричит. Толпа глухо ему вторит. Вот они подходят ближе. Глаза их сверкают гневом. Это уже не люди. Это взбунтовавшаяся стихия человеческих душ, забывших совершенно все святое. Это звери в образе людей. Злоба прорвала наконец плотину, так долго ее сдерживавшую, и вылилась. Нет силы, которая теперь могла бы сдержать эту толпу. Чем, по каким побуждениям двигалась она? Впереди был вожак. Он знал, что делал, куда вел. Толпа (именно толпа) этого не сознавала. Она шла за ним куда угодно, лишь бы что-нибудь ломать, бить, резать. Если бы был кто-нибудь в эту минуту, убрал бы вожака, так толпа бы остановилась, несмотря на озверение. Нельзя в этих случаях винить отдельных лиц. Они теряются в толпе как индивидуумы, и получается стадо, которое идет куда угодно за своим вожаком.
Итак, увидев крестьян, я бросился к двери и хотел удержать ее. Но что я мог сделать? Чья-то сильная рука откинула меня в сторону, я услышал над собой голоса: «Довольно, попили нашей кровушки. Настал теперь и на нашей улице праздник». Началась какая-то дикая оргия. Я почти потерял сознание. Только, как во сне, слышались мне треск, шум, звон. Пришлось уходить из родного гнезда. Идти в уездный город пешком с жалкими остатками имущества. Было страшно холодно. Поднимаемый ветром снег слепил глаза. С трудом передвигались ноги. А на душе лежала тяжесть только что пережитого, и в голове появились зачатки злобы, ненависти к ним, этим крестьянам. За что, за что разгромили они нас? Зачем ворвались в нашу жизнь непрошеными и внесли с собой столько горя и несчастья?
Только теперь, разбирая и анализируя все происшедшее тогда, я прихожу к мысли, что, ненавидя их в ту минуту, я был глубоко неправ. Разве виноваты все эти Ивановы, Сидоровы, Карповы? Нет! Они не виноваты. Они подпали под влияние вожаков, стали толпой – стадом.
Приехали в Одессу. Здесь большевики сменялись гайдамаками, гайдамаки – петлюровцами, петлюровцы – немцами. Все смешалось в памяти в какой-то неясный калейдоскоп. Одно осталось впечатление от этого периода – впечатление тяжелое. Большевистская чрезвычайка, обыски… Всего не опишешь.
Теперь на чужбине, за запрещенною для меня гранью, остается одна надежда на будущее. Господь помог перенести нам все страдания, поможет и в будущем. Надо надеяться, что Русь вновь восстанет, и над матушкой Москвой Белокаменной разовьется трехцветный русский флаг.
Прошло много времени с тех пор, как мы покинули свою Родину, и потому все чувства, которые я переживал, немного затуманились, но постараюсь припомнить. В то время, когда началась революция, я был в первом классе Донского корпуса. Хотя я был тогда небольшой, но чувства мои проникали глубоко в душу. Когда было известно, что в Москве совершается переворот, начинается революция и что войска расходятся с фронта, не желают воевать, на меня это известие, признаться, не подействовало, и я к этому как-то хладнокровно относился. Но когда директор корпуса собрал всех и прочитал бумагу, в которой было сказано, что император Николай II отрекся от престола, я почувствовал какое-то неравновесие в государстве, которое, по-моему, должно произойти.
