Не прошло и года, как я стал уже взрослым мальчиком, то есть мне так казалось. Я уже тщетно нащупывал свою верхнюю губу в надежде встретить там некоторые признаки желанной растительности. Я уже любил посещать разные театры и везде чувствовал себя совершенно самостоятельным; уже любил находиться в кругу более взрослых и с ними пробовать некоторые, ранее мне незнакомые, шалости, и любил еще, немножко приукрашивая факты, рассказывать о моих геройствах и приключениях. Я любил смотреть, как существо, перед которым я изощрялся и в красноречии, и в маленькой неточности, смотрело на меня тоже удивленными глазами, и любил искать в этих глазах некоторое чувство восхищения моей персоной. На позиции я быстро стал осваиваться. Сначала было довольно трудно, и при виде трупов хотелось бежать, но после, боясь потерять некоторый престиж, я стал деланно храбриться и бравировать. Но в душе делалось черт знает что такое. Перед каждым трупом я рисовал себе и бедную мать, убитую горем (я раньше мог видеть только матерей, и думать о том, что у этих убитых могут быть жены, я не знал). В общем, через год я уже настоящий военный. Уже в сапогах, в модных брюках (галифе) и с погонами вольноопределяющегося. Но как я разочаровался!
Я думал найти на войне какой-то сплошной триумф и праздник, а видел только трупы. Я думал, что буду находиться в каком-то сплошном увеселении, а пребывал в большинстве случаев в ужаснейших физических ограниченностях. Хотя и вначале я не имел какого-либо твердого и даже вообще убеждения, но уже через год я стал каким-то пассивным, ничего особенного не желающим, ни к чему сильно не стремящимся. Все эти погоны и перья, которыми мы были разукрашены, как боевые петухи, начинают терять для меня свою прелесть и ценность, и я начинаю вырабатывать в себе какое-то особое философское отношение к войне и к армии. Я вначале думал, что армия – это в высшей степени что-то благородное, умереть готовое для каких-то мне неизвестных идей; я видел в ней что-то святое, а столкнулся на самом деле с самым животным и гадким понятием об армии. Как я ни стараюсь напрячь свою память, но никак не могу припомнить хоть одну какую-нибудь идеально чистую, бескорыстную и благородную личность.
1917 год. Этот год никогда не забудется в моей жизни. С него началась тяжелая пора. В это время я увидел жизнь во всей ее наготе; жизнь, не покрытую розовыми лепестками. Этот и последующие за ним четыре года оставили глубокую неизгладимую печать на моей жизни, моем мировоззрении, характере.
С чего это началось и как происходило? Точно и подробно ответить на этот вопрос невозможно. Картины недалекого прошлого пробегают перед глазами, как в калейдоскопе, одна заслоняет другую, одна другой кошмарнее. Уследить за всеми и описать все нет никакой физической возможности. Возьму более яркие, более выпуклые, которые лучше сохранила память.
Вот поднимается завеса семи прошедших лет, и я вижу себя еще маленьким мальчиком в Москве. На дворе зима. Холодно, морозно. Ветер уныло завывает в трубе, как бы предсказывая будущую судьбу России и перемену в моей жизни. Помню, потом наступил теплый солнечный весенний день, день мартовской революции. Радостно и весело было на душе. Я радовался веселому солнышку, прилетевшим птичкам, радовался чему-то новому, происходившему на улицах Москвы. Вот валят толпы народа с красными флагами, с новыми песнями. Говорят, что царя нет. Что война кончится долгожданным миром. Я радовался и тому, что царя не будет; мой детский разум понимал тогда, что царь слишком слабоволен для управления своим громадным народом в такое тяжелое время. Он ничего не мог сделать сам, слушал своих приближенных и Распутина. Так думал я тогда: «Что-то будет новое. Будет править народ. Будет равенство, братство, свобода». Сбылись ли эти красивые величавые слова на деле? Правда ли стал править народ, правда ли наступил рай на земле, где все люди – братья, свободные и равные? О, нет! Удостовериться в этом пришлось очень скоро, кажется в тот же вечер. Наступила ночь. Революционная московская беспокойная ночь. Только что улеглись спать. Вдруг стук в дверь – что такое? Пришли с обыском. Перерыли все в квартире. Забрали бумаги отца и вместе с бумагами ценные вещи. Первое разочарование.
Потом пошли обыски все чаще и чаще. В квартиру вселили каких-то новых жильцов, еврейчиков. Где же свобода, так долго жданная? Но это еще только маленькие цветочки; ягодки же были впереди.
