В конце <19>16-го года учащаяся молодежь нашего прифронтового города К… была в исключительных условиях, и что дало ей возможность как-то сильнее заинтересоваться военной жизнью, чем это могло произойти в других, более отдаленных от позиции городах. Этот городок к 1916 году насчитывал около 150 000 жителей самых разнообразнейших национальностей и темпераментов и, находясь на рубеже с Румынией, принял оттуда румынскую томность и негу; от армии – разгул и разврат. В последние годы моего там пребывания К… представлял собой все время военными оркестрами гремящий, чрезмерно веселящийся уголок, где бешено гуляли приехавшие с фронта офицеры и солдаты. До сих пор спокойный или почти спокойный городок с 1916 года становится не то Римом перед падением, не то чем-то, не менее веселящимся. Занятия в учебных заведениях начинают страдать, главным образом потому, что гимназии отводятся под лазареты; еще потому, что за гимназистками начинают ухаживать усиленно военные; и наконец, потому, что почти вся учащаяся молодежь чрезмерно возбуждена и бежит, и спешит за новыми для нее переживаниями и ощущениями. В общем, с военными в наш городок попадает какая-то новая и заманчивая волна, и в ней, как пьяные, носятся и учащиеся, и старики, и присмиревшие вдовы.
Я помню, с каким восторгом и любовью принимались и встречались разные герои и негерои; помню, как они везде видели и ловили на себе самые умиленные взгляды и как им везде отдавалось предпочтение. А шпоры со звоном à la malina[175], а золотые погоны, а золотом и серебром шитые ярко-красные брюки? Разве этого недостаточно, чтобы воспламенить наши детские души? И начинаются побеги на войну. Я еще был маленький, но тоже загорелся общим желанием идти на войну, но с этого ничего не получилось. Меня, раба Божьего, вернули и водворили опять в гимназию. Но уже училось плохо. Я уже имел много представлений о некоторых заманчивых картинках веселящегося военного, пришедшего в наш шумный уголок и, может быть в последний раз, <решившего> вкусить прелести кипучей жизни. Да, эти военные, приехавшие с театра военных действий, были чересчур возбуждены и спешили как можно больше оторвать от гудящего веселья и своим чрезмерно взвинченным настроением возбуждали и увлекали также и нас. Я помню, как в один вечер в нашем городском саду собравшиеся учащиеся решали вопрос о поступлении в Добровольческую армию. Среди нас были и офицеры.
На другой день около двухсот мальчиков самого разнообразнейшего возраста отправлялись к вокзалу, намереваясь попасть на Дон. Я тоже вначале сам себе не верил. Я и герой, то есть будущий. Я уже мысленно одевал себя в самые наияркие и выделяющиеся цветные брюки и погоны, я уже попробовал смотреть на снующую толпу, как на что-то низшее и менее достойное и не понимающее той великой задачи, за которую я так храбро дерусь. Наконец поезд тронулся, и – ужас! – я, храбрый герой и т. п., вдруг чувствую, как у меня от необъяснимого страха спирается дыханье, в глазах стоят самые недетские слезы. Я помню, что сердце так сжалось от боли, что я уже готов был броситься вниз и бежать домой.
Но поезд шел. Стук его колес, казалось, выбивал самые наиразнообразные ритмы; то слышал в них я предостерегающие слова моей матери, то слышал какие-то дикие звуки еще непонятного мне шума боя. Но мои волнения и страхи скоро были рассеяны. То там, то здесь начинают петь. То там, то здесь поднимаются свободные веселенькие разговорчики, где на первом плане будущая война, наше геройство и ожидающее удовлетворение. На второй день уже «мать» не отзывалось так больно в груди, а еще через день я начинал жить походной жизнью. Уже бегал то за колбасой, то увлекался кумысом среди его родины и пил его из рук настоящей калмычки. То любопытно присматривался к такому огромному числу совершенно незнакомых людей в больших городах или сравнивал чужие вывески и здания с вывесками и домами нашего города. Очень быстро забылись дорогие лица нашего города, и их начинают заменять уже посторонние, встреченные с уже военной готовностью.
